1920-е – 1930-е годы вошли в историю как эпоха радикального слома старого мира и стремительного переустройства всех сторон жизни советского общества. В вихре революционных преобразований особую остроту приобретает вопрос о месте и роли Русской православной церкви. Рассмотренный сквозь призму марксистско-ленинской методологии, он перестаёт быть частным или сугубо духовным и обнажает свою социально-политическую сущность. Исторический материализм убеждает: церковь как социальный институт, тесно сросшийся с дореволюционным эксплуататорским строем, не могла не вступить в противоречие с задачами социалистического строительства и неизбежно оказалась по другую сторону баррикад.

Согласно марксистскому учению, религия всегда служила орудием угнетения трудящихся масс. В. И. Ленин в работе «Социализм и религия» убедительно показал, что «религия есть один из видов духовного гнёта»[94]. Это в полной мере относилось и к РПЦ, которая на протяжении веков была важнейшей опорой самодержавия.

В период Гражданской войны классовая сущность церкви проявилась особенно отчётливо. Патриарх Тихон в своем послании 1919 года открыто осудил революционные преобразования, что, по сути, означало поддержку контрреволюционных сил. Зарубежные церковные структуры, образованные белоэмигрантами, и вовсе превратились в идеологические центры борьбы против советской власти.

После окончания Гражданской войны основной социальной базой церкви стали:

1) кулачество, видевшее в церкви защитника частнособственнических интересов. Духовенство активно выступало против коллективизации – тогда и зажиточное крестьянство, и православная церковь были довольно консолидированной силой и в определённой мере имели внутренний потенциал для сопротивления советской власти[95];

2) бывшие эксплуататорские классы – дворянство, буржуазия, чиновничество, которые через церковные структуры пытались сохранить своё влияние;

3) международная реакция, использовавшая церковные каналы для подрывной деятельности против СССР.

Политика ВКП(б) в отношении церкви была продиктована объективной необходимостью защиты завоеваний революции. Она включала:

1) идеологическую работу по разъяснению научно-материалистического мировоззрения. Как отмечалось в резолюциях партийных съездов, «религиозные предрассудки являются серьёзным препятствием на пути социалистического строительства»;

2) законодательное оформление отделения церкви от государства, что было важнейшим демократическим завоеванием Октябрьской революции;

3) борьбу с использованием церковных структур в контрреволюционных целях. Архивные материалы свидетельствуют, что под прикрытием религиозной деятельности нередко велась настоящая подрывная работа.

В соответствии с марксистско-ленинской теорией религия не могла исчезнуть сама по себе – требовалась планомерная работа по её преодолению. Соответственно, вполне закономерно, что пролетарское государство вело антирелигиозную пропаганду, которая в 1920-х и начале 1930-х была особенно агрессивной.

Можно выделить основные методы борьбы с религией:

1) ликвидация экономической базы церкви (национализация земель, изъятие ценностей в пользу голодающих в 1921–1922 гг.);

2) идеологическая борьба – пропаганда научного материализма через печать, радио, кино и образование;

3) разоблачение классовой сущности религии – показ связей духовенства с контрреволюционными элементами (белогвардейцами, кулачеством, иностранными интервентами).

Второй и третий пункты как раз и относятся к антирелигиозной пропаганде советской России этих лет.

Роль координатора всей атеистической работы была возложена на Союз безбожников, образованный в середине 1920-х годов. 27 августа 1924 года в редакции газеты «Безбожник» открылось собрание корреспондентов в составе 48 человек (в том числе делегаты с Урала), на котором было принято решение об образовании специального Общества друзей газеты «Безбожник». Созданный в 1925 году под руководством Емельяна Ярославского СВБ стал массовой организацией, объединившей рабочих, крестьян и интеллигенцию в борьбе против религиозного дурмана. По данным Исполнительного бюро ОДГБ (Общества друзей газеты «Безбожник»), к апрелю 1925 года в стране было уже свыше 100 тысяч членов общества[96]. На 1929 год СВБ насчитывал 500 тысяч членов и 10 тысяч ячеек[97].

При создании Союза безбожников подразумевалось, что он станет буфером между партийными и конфессиональными организациями. Предполагалось, что средства на своё развитие общество будет изыскивать самостоятельно. Они должны были поступать в виде членских взносов, от продажи билетов на платные мероприятия, в порядке дружеской помощи от других общественных организаций. Вступительные и членские взносы в организацию были очень маленькими, как в силу недостаточных средств у населения, так и в интересах быстрого роста количества членов Союза.

СВБ выпускал 14 антирелигиозных журналов и газет (в том числе на нескольких языках народов СССР). Общество издавало ряд газет и журналов: газету «Безбожник» (тираж в 1922 г. составлял 15 тыс. экземпляров, в 1930 г. – 400 тыс.), журнал «Антирелигиозник» (тираж в 1925 г. 200 тыс., в 1930 г. – до 30 тыс., в 1935 г. – до 12 200, в 1940-м. – от 39 до 41 тыс.). Кроме этих изданий выходили: журнал «Безбожник» (его тираж в 1925 г. от 30 тыс. до 135 тыс., в 1930 г. – от 85 до 175 тыс., в 1935 г. – 100 тыс., в 1940 г. – 155 тыс.), «Юные безбожники» (тираж в 1931 г. – от 20 до 29 тыс., в 1932 г. от 26 до 34 тыс.), «Безбожник у станка» (тираж в 1923 г. от 40 до 75 тыс., в 1930 г. – 75 тыс.)[98].

При активной поддержке Союза безбожников в стране начался решительный переход к наступательной антирелигиозной кампании, которая развернулась прежде всего в стенах общеобразовательных школ, школ крестьянской молодежи и других учебных заведений. Атеистическая пропаганда, направленная на подрыв влияния Русской православной церкви и разрушение её догматов, стала неотъемлемой частью нового политического курса. Светское воспитание сознательно и демонстративно противопоставлялось религиозному, вытесняя его из сферы формирования личности.

Опираясь на психологические исследования, идеологи кампании исходили из того, что чем раньше начинается воздействие на формирующееся мировоззрение человека, тем легче и прочнее происходит замена прежних убеждений новыми идеологическими ориентирами. Этот принцип приобретал особое значение в отношении религии. Именно поэтому советская антирелигиозная пропаганда была адресована всем возрастным группам – от взрослых до школьников, которые рассматривались как наиболее восприимчивая аудитория.

В системе антирелигиозной борьбы школа заняла ключевое место, объединив в себе образовательную функцию и задачу идеологического воспитания. На неё возлагалась миссия ослабления церковного влияния, формирования ценностной системы «нового человека» и закрепления коммунистических идеалов в сознании подрастающего поколения.

Для достижения этих целей создавался специальный учебный инструментарий: буквари и учебники с антирелигиозным содержанием, наглядные иллюстрации, усиливающие эмоциональное воздействие, а также тщательно выстроенная методическая структура подачи материала. Обучение превращалось в систему целенаправленного идеологического воздействия.

Не менее значимым направлением стала внешкольная работа с детьми, их родителями и педагогами. В рамках этой деятельности организовывали «уголки безбожников», проводили «безбожные лотереи», готовили доклады, читали лекции, устраивали вечера вопросов и ответов. В школах создавались антирелигиозные кружки, где обсуждались вопросы веры и религии. Их главной задачей было не только расширение знаний, но и подготовка юных активистов, готовых к борьбе с религиозным мировоззрением. Тематический круг таких занятий был показателен: «Почему мы боремся с религией», «Религия и наука», «Как возникла вера в Бога», «Христианство и его происхождение», «Религия и быт», «Религия на службе капитализма» и другие.

В работе антирелигиозных кружков ставка делалась прежде всего на чувство – на эмоцию, на впечатление, на переживание. Сухое знание уступало место воздействию на воображение. Руководители кружков читали антирелигиозные тексты с выразительностью, словно разрушая словами привычный мир, разыгрывали сценки, превращая абстрактную критику веры в зримый и понятный образ, а затем вели обсуждения, шаг за шагом подводя детей к заранее заданным, «правильным» выводам. Важную роль играл и метод экскурсии: школьников водили в антирелигиозные и естественнонаучные музеи, в бывшие монастыри и храмы, лишённые сакрального ореола и превращенные в наглядные символы ушедшей эпохи, в музейные экспонаты «пережитков прошлого».

Параллельно выстраивалась настойчивая и целенаправленная работа с родителями. Семья, источник традиции и носитель религиозного опыта, рассматривалась как одно из главных препятствий на пути формирования атеистического мировоззрения у подрастающего поколения. В брошюре «Антирелигиозная работа школы с родителями и населением»[99] подробно расписывались методы вовлечения взрослых в эту идеологическую кампанию: от участия в школьных мероприятиях до создания специальных кружков для родителей и системной работы педагогов с семьями учащихся. Воспитание «нового человека» мыслилось как процесс всеохватывающий, не знающий границ между школой и домом.

Этот масштабный идеологический механизм сопровождался лавинообразным выпуском печатной продукции. Газеты, журналы, плакаты, брошюры, листовки и книги заполняли общественное пространство, разоблачая несостоятельность религии и утверждая атеистическое, научное мировоззрение. Книжные прилавки и библиотечные полки наполнялись изданиями, предназначенными для партийных работников, комсомольцев и педагогов – своеобразными инструкциями по ведению антирелигиозной борьбы.

Эта печатная продукция стала не просто основой просветительской работы в избах-читальнях, клубах, библиотеках и учебных заведениях. Она превратилась в активный инструмент общественного диалога, в средство работы с массовым сознанием, направленным на вытеснение религии из повседневной жизни и утверждение новой идеологической реальности.

Среди наиболее характерных публикаций работ времени труды А. В. Луначарского «Религия и просвещение», вскрывавшие связь церкви с эксплуататорскими классами; методические пособия Н. А. Скрыпника «Как вести антирелигиозную пропаганду»; работа М. Горького «О религии», написанная с позиций пролетарского гуманизма; книга Б. П. Кандидова «Церковь и голод», разоблачающая миф о «святости» церковных ценностей; труд И. И. Степанова «Поповщина и коммунизм», посвящённый борьбе с религиозными предрассудками; и наконец, резонансная работа Г. Д. Костомарова «Правда о попах», рисующая духовенство как контр-революционную силу.

Эти книги и брошюры сыграли заметную роль в формировании научно-материалистического мировоззрения советских людей. Они не только критиковали религию, но и предлагали альтернативу – веру в познаваемость мира, в законы природы и общества, в силу человеческого разума.

Эффективным союзником печатного слова стал кинематограф. В годы строительства нового общества советское кино проявило себя не только как искусство, но и как мощное средство массового воздействия. Антирелигиозные фильмы вносили весомый вклад в освобождение сознания трудящихся от устаревших предрассудков. Картины «За монастырской стеной», «Кровавое воскресенье», «Саламандра» с наглядной убедительностью показывали реакционную сущность религиозных институтов, обнажали лицемерие духовенства, его корысть и сопротивление социальным преобразованиям.

Показы фильмов превращались в целые просветительские акции: их сопровождали тематические выставки, поясняющие комментарии для малограмотных зрителей, живые обсуждения, викторины и коллективные беседы после сеансов. Такой комплексный подход позволял донести идеи научного мировоззрения до самых широких слоев населения.

Важным элементом культурной революции стало создание антирелигиозных музеев. Размещённые в бывших культовых зданиях, они символически и наглядно демонстрировали разрыв с прошлым, раскрывали историю религиозных организаций, их противоречие с наукой и показывали достижения материалистического понимания мира.

Крупнейшими центрами научного атеизма стали Центральный антирелигиозный музей в Москве, Музей истории религии в Ленинграде, а также музеи в Ярославле, Вологде, Архангельске и других городах. Краеведческие музеи активно включались в эту работу, создавая специальные отделы, где в доступной форме рассказывалось о развитии научной мысли и борьбе с суевериями.

Особое место занимал Государственный антирелигиозный музей в Ленинграде – образцовое учреждение нового типа, последовательно и доказательно демонстрировавшее преимущества материалистического мировоззрения перед религиозными заблуждениями. Его экспозиции стали важным инструментом формирования нового, освобожденного от предрассудков сознания.

С марксистской точки зрения всякая пропаганда обслуживает интересы правящего класса. В капиталистическом обществе религия выполняет функцию отвлечения трудящихся от борьбы за свои права, выступая тем самым «опиумом для народа». В социалистическом же государстве, где власть принадлежит трудящимся, антирелигиозная пропаганда рассматривалась как прогрессивная сила: она разрушала идеологические опоры старого режима, способствовала развитию научного мышления и освобождала человека от страхов и иллюзий, мешавших строительству нового общества.

Даже с учётом неизбежных перегибов эта пропаганда в официальном дискурсе признавалась исторически оправданной: она была направлена не против веры как личного выбора, а против церкви как политического и экономического института, встроенного в систему эксплуатации.

Антисоветчики активно транслируют в мрачных красках историю о том, что в этот же период шло массовое и системное уничтожение духовенства, причём и с точки зрения влияния на общество, отъём авторитета, но и якобы буквально – физическим образом.

Нередко в сети встречается упоминание об «ужасном» указании В. И. Ленина под многозначительным номером 13666/2 о том, что «надлежит арестовывать и беспощадно расстреливать попов». Этот документ – фальшивка, при изготовлении которого фабрикаторы затратили немало усилий.

Текст «указа» следующий:

1 мая 1919 г.

Строго секретно

Председателю В.Ч.К. № 13666/2

тов. Дзержинскому Ф. Э.

УКАЗАНИЕ

В соответствии с решением В.Ц.И.К. и Сов. нар. комиссаров, необходимо как можно быстрее покончить с попами и религией.

Попов надлежит арестовывать как контрреволюционеров и саботажников, расстреливать беспощадно и повсеместно. И как можно больше.

Церкви подлежат закрытию. Помещения храмов опечатывать и превращать в склады.

Председатель В.Ц.И.К. Калинин

Председатель Сов. нар. комиссаров Ульянов (Ленин)

Впервые миру этот текст был явлен в книге публициста А. Латышева «Рассекреченный Ленин» (на которую, по сведениям журналистов, Латышеву ельцинским предвыборным штабом было выделено 95 млн руб.) и впоследствии кочевал по страницам различных книг и журналов. Стоит отметить, что документ никак не атрибутирован (нет указаний на то, в каком архиве автор его нашел, ссылки на том и лист дела). К слову, в рассекреченных архивах данный текст не содержится, хотя многие публицисты и медийщики используют его, чтобы выставить Ленина и большевиков в негативном свете, убеждая доверчивых читателей, что людей преследовали именно за веру, а не за антинародную и контрреволюционную деятельность, а порой и за прямое участие в организованной преступной деятельности.

Латышев «дополняет» и «подтверждает» подлинность документа следующей ссылкой: «Характерна публикация в коммунистической “Правде” постановления Политбюро ЦК ВКП(б) от 11 ноября 1939 за подписью И. Сталина: “Указание тов. Ленина от 1 мая 1919 г. за № 13666/2 «О борьбе с попами и религией», адресованное Председателю ВЧК Дзержинскому Ф. Э., и все соответствующие инструкции ОГПУ-НКВД, касающиеся преследования служителей церкви и православных верующих, – ОТМЕНИТЬ”».

Видимо, автор Латышев не предполагал, что будут рассекречены постановления Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) СССР за 1919–1952 годы. В том числе предлагаются для свободного доступа исследователей в том же РГАСПИ и материалы из секретных «особых папок». Так вот, протокол заседания от 11 ноября не содержит «процитированного» текста.

В ряде публикаций вышеупомянутого сталинского «постановления» указан гриф «Особая папка». Даже в документах, отнесённых к «особой папке» и сопровождавших решения Политбюро ЦК ВКП(б) от 11 ноября 1939 года, тема религии так и не прозвучала. В тот день под грифом особой секретности обсуждались сугубо силовые и административные вопросы: наращивание численности и материального обеспечения конвойных войск НКВД, пересмотр порядка караульной службы, а также отдельные предложения Комиссии обороны. Религиозная проблематика, как и прежде, осталась за пределами повестки.

19 июня 1923 года вышло «Постановление Народных комиссариатов юстиции и внутренних дел. Инструкция по вопросам, связанным с проведением декрета об отделении церкви от государства. 19 июня 1923 года»[100], повысившее уровень, на котором принимались решения о судьбе культовых зданий, до губернских и областных исполкомов советов. Кроме того, были расширены и конкретизированы права верующих: молитвенные собрания могли проводиться без предварительного разрешения независимо от числа верующих. Руководство хозяйственными делами общины также передавалось от служителей культов в руки самих верующих. Было введено заключение договоров, по которым религиозные общины получали в бесплатное пользование молитвенные здания и культовое имущество. Запрещалось административное вмешательство всех государственных органов в целях поддержки какого-либо культа в ущерб остальным.

Выходит, нельзя сказать, что на законодательном уровне верующих ущемляли: в вопросах религии и отношения к вере власти СССР придерживались принципов светскости и именно за веру гонений не подразумевали.

Сколько же на самом деле духовных лиц «безвинно» погибло от рук «кровавой советской власти»? Существует база данных, которая основана на материалах справочника «За Христа пострадавшие», то есть это те лица, про которых РПЦ или любые православные активисты точно могут сказать, что они были репрессированы и погибли «в период власти большевиков». Занимался сбором и анализом данных для этого архива ещё в 1990-е годы советский информатик Николай Емельянов – конечно, с легкой подачи РПЦ и при поддержке ПСТБИ (Православного Свято-Тихоновского богословского института).

Как утверждают составители, для поиска репрессированных за веру они прибегли не только к рассекреченным архивам ФСБ, но и к разных публикациям в печати, собирали письма родственников пострадавших, а также к архивам данных, полученных от Синодальной комиссии (при РПЦ) по изучению материалов о реабилитации духовенства и мирян.

Даже с учётом этого авторы не могут оценить общее количество пострадавших за Христа в годы советской власти. Однако в краткой справке к базе данных они проводят великолепную логическую цепь, которую предлагаю вам оценить.

«В дореволюционной России было около 100 000 монашествующих и более 110 000 человек белого духовенства. С учётом их семей к сословию духовенства относилось на рубеже веков 630 000 человек. Гонениям подверглось большинство священников и монахов, как служивших в церквах и монастырях в канун революции, так и посвящённых в дальнейшем, вплоть до 1940–1950-х гг. <…> В 1937 г. секретарь ЦК ВКП(б) Г. М. Маленков писал Сталину о существовавших религиозных объединениях как о “широко разветвлённой враждебной советской власти легальной организации в 600 000 человек по всему СССР”. И это после 20 лет кровавого террора против церкви! И хотя здесь Маленков ведёт речь о “церковниках и сектантах”, очевидно, что в бывшей преимущественно православной стране большая часть из этих 600 000, намеченных к скорейшему уничтожению людей, не сектанты, а православные, главным образом оставшиеся ещё в живых священно- и церковнослужители, и члены “двадцаток”. Таким образом, ясно, что счёт пострадавшим шёл на сотни тысяч: по разным оценкам, их было от 500 000 до миллиона православных людей, за Христа пострадавших. Мы располагаем данными о том, что более чем 400 архиереев подверглись репрессиям… Несопоставимо труднее будет получить относительно полную картину гонений среди священников, диаконов и монахов. И практически неразрешимой задачей предстает сбор сведений о большей части пострадавших за церковь мирян. Сейчас у нас в базе данных около 22 000 имен. Таким образом, можно говорить о том, что у нас собраны сведения приблизительно об 1/22 части пострадавших»[101].

Примерно так и выглядит логика и научная фактура, а точнее – их полное отсутствие. Из факта самого существования в Российской империи монашествующих и белого духовенства делается вывод о том, что они точно подвергались гонениям. Без пояснения утверждается мысль о том, что «гонениям подверглось большинство священников и монахов», хотя даже в самой базе данных, как утверждают составители, нет даже двадцатой части пострадавших. Наконец, зачем-то приводится записка Маленкова, смысл которой извращается, а подкреплением ничему она не служит. Зато из этой справки мы точно знаем, что наковырять составителям удалось лишь 22 000 имен.

Но и это ещё не всё. Особенность этой базы данных заключается в том, что внесение туда во многом происходит по формальному признаку: имел отношение к православной церкви и против тебя сработала правоохранительная машина Советского государства? Считай – пострадал за веру. Здесь и антисоветская агитация, антисоветская деятельность, саботаж гособязательств, агитация против вступления в колхозы и выполнения колхозных нормативов сдачи хлеба, участие в различных организациях, имеющих целью свержение советской власти, и многое другое.

Более того, крайне любопытный анализ базы данных, методики её сбора провел историк Г. Г. Хмуркин[102]. Он подробным образом разбирает методологию сбора данных и приходит к выводу, что, например, казнённые между 1917–1926 годами священники по большей части были жертвами именно военно-политического противостояния 1918–1922 годов, а не уничтожались как носители религиозной традиции или как представители церкви.

Ясно, что сведения из базы данных неполны, однако степень их неполноты выяснить чрезвычайно сложно. Но это сейчас и неважно. Если проанализировать данные из базы, то видно, что они позволяют установить распределение относительных частот вынесения высшей меры священникам по всем годам. Так, видно, что основная масса – приблизительно 80 % – казнённых в 1917–1926 гг. священников прервала свой земной путь в наиболее острую фазу Гражданской войны, то есть в 1918 и 1919 гг., причём в 1918 г. трагических инцидентов было в 2–4 раза больше, чем в 1919 г. Кроме того, в первое послевоенное четырёхлетие, с 1923 по 1926 г., суммарное число убийств священников по стране было относительно небольшим: оно составило не более 5 % от общего числа погибших в 1917–1926 гг. священников. Иными словами, по окончании Гражданской войны казни священников были относительно редким явлением. Это, между прочим, опровергает сложившееся в массовом сознании представление о «геноциде духовенства», якобы методично и повсеместно проводившемся большевиками после 1917 года.

Кроме того, руководитель проекта сбора данных для базы – Емельянов – широко использовал вторичные источники (церковную публицистику и мемуары), куда реже опираясь на архивы НКВД/ОГПУ.

Также для адекватного отражения исторических реалий все события притеснений должны попадать в базу с одинаковой вероятностью, именно это давало бы исследователям уверенность в том, что различные категории событий в базе представлены в тех же пропорциях, в каких они имели место в реальности. Между тем очевидно, что события различных категорий имеют разные шансы оказаться в базе. Особенно это касается периода Гражданской войны, трагические события которой отражались в документах значительно хуже, чем события более поздних лет. Следовательно, итоговые абсолютные цифры притеснений, получаемые на основе базы данных «За Христа пострадавшие», могут значительно отличаться от реальных – быть как заниженными, так и завышенными, причём в разы, в десятки и даже в сотни раз. Столь низкая точность абсолютных цифр Н. Е. Емельянова не позволяет использовать их в научных работах[103].

Кроме того, с помощью базы удалось установить (в первом приближении) другой важный факт: наибольший размах террора в отношении священников в годы Гражданской войны (1918–1921) наблюдался в тех регионах, где в данный момент шли наиболее ожесточённые боевые действия. Оба эти факта свидетельствуют о том, что казнённые между 1917 и 1926 годами священники по большей части были жертвами именно военного противостояния в ходе Гражданской войны 1918–1922 годов, а не уничтожались как носители религиозной традиции («за веру») или как представители церкви («за то, что поп»).

Что касается церквей, то, согласно официальной статистике, с 1917 по 1925 год в СССР было закрыто около 5 % храмов, затем в конце 1920-х годов началось их более массовое закрытие.

В историческом дискурсе часто встречается утверждение, что Советское государство проводило массированную кампанию по полному уничтожению православных храмов в 1920-х – 1930-х годах. Однако анализ архивных данных и официальной статистики показывает, что в большинстве случаев церкви не разрушали, а передавали для других нужд – просвещения, культуры, здравоохранения, промышленности и бытового обслуживания населения.

Советская власть рассматривала церковное имущество как ценный ресурс в условиях жилищного, культурного и экономического дефицита. Закрытие храма обычно сопровождалось передачей здания под:

– школы и избы-читальни;

– библиотеки и клубы;

– музейные комплексы (в том числе антирелигиозные);

– поликлиники и больницы;

– промышленные мастерские и склады.

Вот яркие примеры использования храмов для общественных нужд. Церковь Спаса Нерукотворного Образа в Москве передана в 1920-х годах под фабрику шёлковых изделий. Позднее стала производственным помещением для текстильной промышленности.

Спасо-Преображенский собор в Ярославле после закрытия в 1922 году стал музеем истории города. Со временем был преобразован в Центральный музей научного атеизма, где проходили выставки, направленные на популяризацию материалистического мировоззрения.

Храм Святой Екатерины в Екатеринбурге после революции был перепрофилирован в планетарий. В советские годы являлся одним из символов борьбы с религией через образование.

Казанский кафедральный собор в Петрограде использовался в качестве спортивного комплекса, затем как выставка достижений народного хозяйства.

Это только несколько примеров из многих сотен. Выходит, что расхожее представление о сплошном и безжалостном физическом истреблении православных храмов в 1920-е – 1930-е годы не выдерживает сопоставления с реальностью. Во многих случаях церковные здания не исчезали с лица земли, а, утратив первоначальное назначение, продолжали существовать в иной, светской ипостаси. Отношение советской власти к храмовой архитектуре определялось прежде всего прагматикой эпохи – острой нуждой в пространствах и ресурсах, продиктованной социально-экономическими вызовами времени, а не единственно стремлением к разрушению сакрального наследия.

Перепрофилирование храмов под школы, клубы, больницы, мастерские и производственные цеха стало наглядным выражением государственных приоритетов, ориентированных на массовое просвещение, индустриальное развитие и организацию системы социального обслуживания. Превращение бывших святынь в музеи, планетарии и выставочные залы свидетельствовало о целенаправленной работе по утверждению нового, светского и материалистического взгляда на мир, в котором пространство, некогда наполненное религиозным смыслом, получало иное, идеологически выверенное содержание.

Тем самым судьба большинства храмов в этот период заключалась не столько в их физическом уничтожении, сколько в глубокой трансформации: они лишались сакральной функции и включались в новую ткань общественной жизни, становясь немыми свидетелями смены эпох и ценностей.