Мы уже отмечали, что сложившаяся к началу 1917 года политическая ситуация России однозначно говорила о чудовищном кризисе монархии. По словам А. Деникина, «в государстве не было ни одной политической партии, ни одного сословия, ни одного класса, на которое могло бы опереться царское правительство»[69].

Общество разделилось: одни пытались предотвратить сползание России в революционную анархию; вторые – содействовали скорейшему свержению монархии в тех или иных формах; третьи – выжидали. И к последним относились и иерархи православной церкви.

В дни, когда Февральская революция стремительно разрушала устои Российской империи, в Святейшем синоде, по признанию протопресвитера военного и морского духовенства Георгия Шавельского, воцарилась зловещая тишина – «покой кладбища». Это молчание не было ни случайным, ни нейтральным: за внешним бездействием скрывалось фактическое отчуждение высшей церковной иерархии от судьбы самодержавия.

Синод демонстративно проигнорировал обращения государственных деятелей и тревожные призывы части общества выступить в защиту рушившегося престола. Одним из немногих, кто пытался побудить церковную власть к действию, был товарищ синодального обер-прокурора князь Н. Д. Жевахов. Он настойчиво указывал на необходимость немедленного и решительного слова церкви в поддержку монархии.

26 февраля, в самый разгар всеобщей забастовочной волны, когда накануне протестами было охвачено более 300 тысяч рабочих – почти вся трудовая столица, – Жевахов обратился к первоприсутствующему члену Святейшего синода митрополиту Киевскому Владимиру (Богоявленскому). Он предлагал выпустить церковное воззвание – не мягкое увещевание, а грозное и властное предупреждение, способное напомнить народу о церковной ответственности и страхе духовной кары. Это слово церкви должно было прозвучать с амвонов и быть развешано на улицах города. Однако в решающий момент митрополит Владимир отказался протянуть руку помощи падающему трону, оставив монархию без духовной опоры.

На следующий день, 27 февраля, последнюю попытку предпринял обер-прокурор Раев. И она закончилась тем же: Синод уклонился от поддержки законной власти, заявив, что ещё неизвестно, откуда исходит измена – снизу или сверху.

Церковь не напомнила пастве ни о страхе церковного наказания, ни о вековом союзе престола и алтаря, ни о религиозно-государственном долге верности самодержавию. Тем самым столичное духовенство фактически устранилось от защиты императора, предпочтя молчаливое наблюдение открытой позиции.

Кульминацией этой линии стало частное, кулуарное собрание 2 марта 1917 года, состоявшееся в покоях московского митрополита. Здесь, ещё до официального отречения Николая II, члены Синода и представители столичного белого духовенства приняли решение немедленно установить контакт с Исполнительным комитетом Государственной думы. Этот шаг недвусмысленно свидетельствует: высшая церковная власть признала революционную силу ещё до того, как сам император формально отказался от престола. Молчание Синода стало не просто пассивностью – оно превратилось в форму политического выбора.

Первое заседание Синода после свержения монархии состоялось 4 марта. И оно было воистину весёлым: иерархи не только с удовольствием приветствовали нового обер-прокурора Львова, который объявил им о предоставлении РПЦ свободы от государства, но и вынесли в архив царское кресло (оно предназначалось исключительно для царя и находилось рядом с креслом председательствующего). На следующий день, 5 марта, Синод распорядился, чтобы во всех церквах Петроградской епархии многолетие царствующему дому «отныне не провозглашалось».

И уже 9 марта Синод наконец разражается посланием «К верным чадам Православной Российской Церкви по поводу переживаемых ныне событий»[70], в котором однозначно призывает довериться Временному правительству. Вопрос же об «альтернативе» власти, то есть о должном выборе Учредительным собранием между народовластием и царством, был Синодом решен и богословски, и практически в пользу народовластия. Духовенство было заинтересовано не только в уничтожении монархии, но и в первую очередь в десакрализации царской власти.

Уже в первых числах марта 1917 года отдельные представители епископата РПЦ предпринимали меры, направленные на углубление революции. Главным образом эти меры выражались в упразднении молитвенного упоминания о царской власти и в проведении проповеднической деятельности, направленной на уничтожение «монархической альтернативы» народовластию.

В проповедях российского епископата практически не затрагивались конкретные вопросы – например, земельный и о частной собственности. Духовенство молчало, когда почти с самого начала февральско-мартовских событий революционными толпами разорялись усадьбы помещиков, захватывалась их земля, а несколько позже начала отбираться и собственность у фабрикантов. Со стороны священнослужителей широко звучали лишь аполитичные проповеди общего содержания – о необходимости соблюдения внутреннего мира, братской любви, гражданского спокойствия и пр. Данный факт можно объяснить тем, что представители епископата не хотели обострять отношения ни с одной из социальных групп общества, а также ни с какими партиями, имевшими различные программы по названным «краеугольным» вопросам.

В проповедях епископата весной 1917 года широко звучали тезисы, что церковь не связана неразрывно с определённой формой государственного правления и что для церковной молитвы безразлична форма государственного строя. Ни один официальный документ весны-лета 1917-го уже не содержал формулировок, что российский император есть помазанник Божий, а представители дома Романовых упоминались лишь в качестве просто правителей, уступивших место новой власти.

В качестве факторов, которые привели Россию к Февралю, иерархи РПЦ выдвигали разное: «неисповедимый Промысел Божий», «божественную волю», «суд Божий», случившийся по причине «порабощения» церкви императорской властью, препятствий по восстановлению патриаршества.

К слову, в связи со свержением царя перед РПЦ наконец открылась возможность проведения церковной реформы, о чём мы ещё скажем позднее. А пока Священный синод в своих обращениях к пастве от 29 марта и 29 апреля говорил о «будущем возвеличении» страны, призывал верующих «оставить всякие взаимные разделения и счёты; забыть прошлое и устремиться к светлому будущему». Некоторые иерархи в своих проповедях призывали войска к укреплению воинской дисциплины. В среде высшей иерархии РПЦ распространены были в основном всё же, судя по всему, не идеалисты, а прагматики, которые понимали, как выгодно действовать для церкви в этот конкретный момент, и действовали, что в работе с паствой, что в отношении сотрудничества с государством.

Интересно, как позиционировали иерархи своё отношение к революции: например, в начале июня 1917 года, в день открытия Всероссийского съезда православного духовенства и мирян, члены Святого синода проявили определённую инициативу в почтении павших борцов за свободу[71]. После того как съездом была пропета борцам за свободу «вечная память», по предложению епископа Андрея председатель Синода прочитал заупокойную молитву «Боже духов», и съезд вновь пропел «вечную память». Данный поступок представителей высшей церковной иерархии делегатами съезда был воспринят как покаяние членов Святого синода за многовековые, по сути, действия своих предшественников по преследованию «борцов за свободу».

Признание нового правительства и подчинение указу Святого синода об упразднении молитв о царском доме автоматически выставляло весь епископат, всё духовенство РПЦ сторонниками революции, обусловливало их политическую переориентацию. Лишь в российской глубинке отдельные, редкие представители рядового духовенства, находясь вдали от непосредственного епископского надзора, продолжали иногда выказывать симпатии старому режиму и говорить о своём недоверии новой власти. Однако откровенных, явно контрреволюционных выступлений со стороны епископата насчитывались лишь единицы.

Любопытно, что духовенство РПЦ принимало активное участие и в революционных праздниках весной 1917 года: они могли называться «днями свободы», «праздниками перехода к новому строю», «праздниками единения», «днями памяти жертв освободительного движения» или «праздниками Русской свободы»[72]. Празднества представляли собой подчас грандиозные, заранее спланированные народные торжества с массовыми манифестациями, под музыку оркестров, с красными знамёнами, пением революционных гимнов и песен. Как правило, в этих праздниках участвовало и многочисленное духовенство, нередко возглавляемое своими епархиальными архиереями. Войска и народ, а кое-где и священнослужители были украшены красными бантами, повязками и лентами.

По сути, весной 1917 года наблюдалось слияние светских и церковных праздников, в результате чего многие верующие начинали воспринимать эти праздники как «свои». Религиозные торжества политизировались, сакрализировали революцию, и никаких массовых контрреволюционных выступлений с целью защиты монархии в послефевральский период 1917 года духовенством проведено не было. Постепенно происходил отказ от царской символики – отмена молитвенного поминовения царского дома, упразднение императорских инициалов на наперсных крестах и пр.

Однако очень быстро революционные иллюзии духовенства стали рассеиваться (особенно заметно это стало с июля 1917 г.) – сказалось разочарование в политике Временного правительства. К этому времени стало очевидно, что оно не способно провести необходимые реформы и удержать страну от скатывания в хаос: углублялся экономический кризис, разваливалась армия, в обществе обострялись противоречия между буржуазными и социалистическими партиями, рабочие и служащие требовали увеличения заработной платы, крестьяне твёрдо ставили земельный вопрос и т. д.

Свою роль сыграла и нарастающая усталость клириков от бесконечной, бесплодной говорильни, не подкреплённой реальными действиями. Дополнительным фактором стало постепенное охлаждение отношений между Временным правительством и Русской православной церковью: целый ряд правительственных решений был воспринят церковной средой как откровенно враждебный сигнал. Переломным моментом стало постановление от 20 июня, согласно которому все церковно-приходские и церковно-училищные школы передавались в ведение Министерства народного просвещения[73]. Этот шаг означал не просто административную реформу, но фактический удар по системе духовного образования, веками формировавшей мировоззрение большинства населения страны, православного по образу своей жизни. Наряду с этим решение напрямую затрагивало и материальные интересы духовенства.

Ответ церкви последовал незамедлительно. Уже 3 июля Священный синод принял специальное постановление, в котором выразил Временному правительству решительный протест и указал на явную избирательность проводимой политики: под удар попадали исключительно православные учебные заведения.

Не меньший резонанс в церковной среде вызвало и постановление Временного правительства «О свободе совести», обнародованное 14 июля 1917 года[74]. Формально провозглашая равенство гражданских и политических прав независимо от вероисповедания, этот закон содержал положения, болезненно воспринятые Русской православной церковью. Прежде всего речь шла о закреплении свободы религиозного самоопределения по достижении четырнадцатилетнего возраста. Тем самым преподавание Закона Божия в учебных заведениях лишалось обязательного статуса и фактически отодвигалось на периферию образовательного процесса, превращаясь в факультатив.

Это далеко не все решения, принятые Временным правительством и возмутившие РПЦ.

Параллельно с этим Синод получал множество жалоб с мест на падение церковной дисциплины на местах: приходские священнослужители прекращали сдавать деньги на епархиальные нужды, что ударило по кошельку самого Синода.

На местах в это же время разворачивались попытки сместить собственных правящих архиереев. По епархиям стихийно возникали обновленческие союзы и «исполнительные комитеты духовенства», претендовавшие на реальную власть. Церковная жизнь всё чаще приобретала черты двоевластия: рядом с каноническими архиереями действовали альтернативные структуры, бросавшие вызов привычной иерархии.

Одновременно сами священники всё острее ощущали нарастающее давление снизу – со стороны прихожан и даже собственных подчиненных, псаломщиков и пономарей. Последние требовали пересмотра устоявшегося порядка и увеличения своей доли в приходских доходах, подрывая традиционные отношения внутри клира.

Летом 1917 года, на фоне стремительного отчуждения общества от церкви, среди паствы усилились воинствующие антиклерикальные настроения. Прихожане возмущались платностью треб, непрозрачностью церковных финансов, а порой и нравственным обликом самих пастырей. В приходах вспыхивали открытые конфликты, доходившие до изгнания клириков, в отдельных епархиях число изгнанных священнослужителей исчислялось десятками и даже сотнями.

В этих условиях – под давлением как внешних, так и внутренних кризисов – значительная часть духовенства все отчётливее приходила к мысли о необходимости сильной, централизованной церковной власти. Одни видели выход в восстановлении патриаршества, другие же, напротив, выступали решительными противниками этой идеи, что лишь углубляло раскол в церковной среде.

Положение дел изменила Великая Октябрьская социалистическая революция, которая катализировала многие процессы. На Октябрь церковный собор отреагировал прежде всего, по словам профессора Б. Титлинова, «ускоренным учреждением патриаршества»[75].

28 октября дискуссии были окончены и на голосование был поставлен вопрос о восстановлении патриаршества. Оно было принято абсолютным большинством голосов. Таким образом, 28 октября и 4 ноября в РПЦ было введено патриаршество и принцип соборности.

5 ноября 1917 года патриархом был избран митрополит Московский Тихон (Беллавин). В российской церкви появилась, по сути, неограниченная власть церковного монарха, подотчётного лишь Поместному собору.

Интересный факт: по воспоминаниям современников, в ноябре 1917 года, сразу же после избрания на патриарший престол Тихона, епископ Тобольский и Сибирский Гермоген (Долганов) просил его поддержки в оказании помощи царской семье. Однако патриарх Тихон от участия в освобождении Романовых отказался, сказав, что сделать для них ничего не может, и предпочел ограничиться передачей Николаю II большой просфоры и своего благословения.

Видение государственно-церковных отношений Собор сформулировал в своём определении «О правовом положении Православной Российской Церкви», принятом 2 декабря 1917 г. Оно было составлено буквально в повелительной к новой (советской) власти форме и начиналось такими словами: «Священный Собор Православной Российской Церкви признает, что для обеспечения свободы и независимости Православной Церкви в России, при изменившемся государственном строе, должны быть приняты Государством следующие основные положения…»[76].

В частности, православной российской церкви предполагалось дать публично-правовой статус «первенствующей» в стране конфессии, обеспечить право на самоопределение и самоуправление, предоставить возможность законотворческой государственной деятельности. Имущество церкви признавалось не подлежащим конфискации и обложению налогами, со стороны государства ожидалось получение ежегодных ассигнований в пределах церковных потребностей. Священнослужителей и штатных церковнослужителей предполагалось освободить от различных повинностей (в первую очередь от воинской), православный календарь возвести в ранг государственного, признать церковные праздники неприсутственными (выходными) днями, оставить за церковью право ведения метрических книг, обязательный характер преподавания Закона Божия для православных учащихся во всех образовательных учреждениях и прочее.

При этом один из пунктов соборного определения являлся буквально вызовом новой власти. Он гласил: «Глава Российского государства, Министр Исповеданий и Министр Народного Просвещения и их товарищи должны быть православными»[77]. Притом что глава сформированного 26 октября (8 ноября) 1917 года советского правительства – Совета народных комиссаров В. И. Ульянов (Ленин) и нарком просвещения А. В. Луначарский были атеистами, а министерство исповедания образовано не было, да и в планах учреждение его не предполагалось. В целом соборный проект напрямую шёл вразрез с программой партии большевиков, в которой говорилось о необходимости отделения церкви от государства и школы от церкви.

Уже первые декреты советской власти демонстрировали её желание изменить положение религии и церкви в новом государстве, и эти изменения, разумеется, были очень далеки от того, как себе это представляли высшие церковные иерархи.

26 октября в «Декрете о земле» была объявлена национализация церковных и монастырских земель; 2 ноября в «Декларации прав народов России» – отмена всех национально-религиозных привилегий и ограничений; 12 ноября с декретом «Об уничтожении сословий и гражданских чинов» духовенство потеряло все свои сословные преимущества; 11 декабря постановлением СНК из духовного ведомства в ведение Народного комиссариата по просвещению были переданы все учебные заведения, далее специальным постановлением Наркомпроса во всех учебных заведениях отменялось преподавание церковных дисциплин; наконец, 16 декабря был принят декрет «О расторжении брака», а два дня спустя – декрет «О гражданском браке, о детях и о ведении книг актов состояния».

Буквально за два месяца большевики отменили все преимущества духовенства, национализировали земли, забрали у церкви вопросы образования и регистрации брака, а также отделили её от государства. Всего лишь два месяца на столь прогрессивные шаги, всего лишь два месяца на то, чтобы советская власть на деле показала, как она способна реализовать все свои устремления в части религии и церкви, о которых систематически заявляла партия большевиков.

Определение Священного собора «О мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни» от 6 (19) апреля 1918 г.[78] содержало в себе следующую горькую формулировку: о том, что атеистическая власть сильна не только убеждёнными безбожниками из «правящей партии», зачастую даже номинально не принадлежавшими к православию, но и массовым отступничеством внутри самой церкви.

Деятельность Советского государства крайне активно поддерживалась и самими прихожанами: то же определение Собора упоминает «осквернение святых храмов прихожанами оных», «насильственное отобрание окрестными селениями имущества монастырей», «учинения… насилия над епархиальным епископом», самочинную смену монастырского начальства самими же монашествующими и другие деяния[79].

Церковь предпринимала попытки установить отношения с новым руководством: 27 марта 1918 года в СНК пришла соборная делегация, высказавшая своё несогласие с одним из декретов, – попытки переговоров успехом не завершились, а уже в мае-июне советская власть продолжила реализовывать свою политику по снижению влияния религии на общество.

Этот процесс вполне закономерно прервал попытки церкви «обновиться» – провести реформы, о которых мы говорили выше. В ответ на советские декреты с благословения патриарха Тихона совершались крестные ходы (которые, о ужас, даже не расстреливались!). А 19 января 1918 года он же подписал своё знаменитое послание, в котором недвусмысленно призвал к активному сопротивлению большевикам как богоборческой и преступной власти (хотя напрямую большевики и советская власть не упоминались, тем не менее документ явно был направлен против них и оказался именно так и воспринят).

«Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело, это поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню геенскому в жизни будущей загробной и страшному проклятию в жизни настоящей земной. Властию, данной нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафематствуем вас, если вы только носите ещё имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви Православной. Заклинаем и всех вас, верных чад Православной Церкви Христовой, не вступать с таковыми извергами рода человеческого в какое-либо общение: “Измите злаго от вас самех” (1 Кор. 5, 13). <…> Зовём всех вас, верующих и верных чад Церкви: станьте на защиту оскорбляемой и угнетаемой ныне Святой Матери нашей. Враги Церкви захватывают власть над Нею и Её достоянием силою смертоносного оружия, a вы противостаньте им силою веры вашей; вашего властного всенародного вопля, который остановит безумцев и покажет им, что не имеют они права называть себя поборниками народного блага, строителями новой жизни по велению народного разума, ибо действуют даже прямо противно совести народной»[80].

Странно было бы после такого продолжать открытое сотрудничество и быть расположенными к деятелям церкви со стороны новой власти, не так ли? Однако это не всё.

Открытое послание от 5 (18) марта 1918 года было опубликовано патриархом и по поводу Брест-Литовского мира: «Мир, по которому даже искони православная Украина отделяется от братской России и стольный город Киев, мать городов, колыбель нашего крещения, хранилище святынь, перестает быть городом державы Российской; мир, отдающий наш народ и Русскую землю в тяжкую кабалу, – такой мир не даст народу желанного отдыха и успокоения, Церкви же Православной принесёт великий урон и горе, a Отечеству неисчислимые потери»[81].

То, каким образом в ситуации экономической, финансовой, продовольственной катастрофы продолжать вести боевые действия, патриарх, к сожалению, не пояснил.

Мы уже видим, что церковь в лице патриарха иносказательно призывала свергать новую власть, топила за продолжение участия России в Первой мировой войне (хотя даже ёжику уже было понятно, что солдаты не могут и не хотят воевать, а страна экономически не тянет войну).

Но и дальше церковь в стороне не стояла: ведь неоднозначен вопрос поддержки Белого движения. Вопрос действительно спорный – прямых посланий поддержки не было, но, по некоторым сообщениям, патриарх прислал в конце 1918 года через епископа Нестора (Камчатского) графу Келлеру шейную иконочку Державной Богоматери и просфору, когда он должен был возглавить Северную армию. В Омске на богослужении 1 сентября 1919 года тот же епископ Нестор передал народу призыв патриарха Тихона: «Скажи народу, что если они не объединятся и не возьмут Москву опять с оружием, то мы погибнем, и Святая Русь вместе с нами»[82].

Но это только косвенные свидетельства, по факту же всё сложно, и, вероятно, патриарх находился на перепутье сложного выбора. С одной стороны, белые зачастую вели себя так, что направлять им «духовную поддержку» было бы просто странно, ведь их жестокости позавидовали бы любые европейские фашисты в перспективе. Сюда же их идейный разлад, распри между собой и пр. Кроме того, патриарху пришлось бы благословлять борьбу русских против русских. Наконец, прямо перед его носом сидела советская власть, которой вся эта история с благословениями явно не очень бы понравилась (особенно плюсом к тому, что церковь и так проворачивала). Последний фактор был, пожалуй, самым весомым.

С другой стороны, патриарх видел, что пришла власть, при которой роль церкви будет низложена, что подогревало его заинтересованность поддержать всё-таки именно белых.

Начавшийся в ответ на белый красный террор затронул и представителей церкви, которые были подвержены контрреволюционным и антисоветским настроениям. Патриарх Тихон тронут не был (наверное, опять кровавость большевиков ограниченно действовала), и в очередном письме в СНК летом 1918 года он сменил свой пафос разных посланий на предложения диалога.

Антирелигиозная политика советской власти была продолжена в 1919 году, ведь отмирание церкви и религии не уходило с повестки дня – собственно, это один из ключевых пунктов марксистско-ленинских идей. В принятой в марте 1919 года программе партии говорилось о грядущем «полном отмирании религиозных предрассудков» и о необходимости «организовать самую широкую научно-просветительную и антирелигиозную пропаганду»[83].

В 1919–1920 годах в рамках национализации монастырское имущество передавалось советским учреждениям. Параллельно с этим в новом государстве началась кампания по вскрытию нетленных мощей. Стоит особенно остановиться на ней, потому что в антисоветской пропаганде эта кампания представлена как целенаправленная, варварская, грабительская политика истребления большевиками православных святынь, что, мягко говоря, действительности не соответствует.

Дело в том, что в некотором количестве работ по теме содержатся цитаты якобы постановления Наркомюста РСФСР об организованном вскрытии мощей, устанавливающего «порядок их инспекции и конфискации государственными органами». Однако вот парадокс, ни в одной из работ нет ссылки на источник публикации. А если разбираться в вопросе реального нормативного регулирования такой кампании, то можно говорить о следующем:

– первый этап: февраль – июль 1919 г. Вскрытие мощей проводится по инициативе трудящихся на местах, центральная власть дистанцируется от издания каких бы то ни было руководящих указаний;

– второй этап: июнь – август 1920 г. Законодательное закрепление курса на всеобщую ликвидацию мощей.

На первом этапе говорить об общем нормативном регулировании кампании вообще нельзя. Этот этап начинается после обнаружения вместо мощей Александра Свирского восковой куклы (сейчас по этой теме вопрос подвешен). В этот период власть не устанавливала ни процедуру, ни саму идею и её обязательность исполнения. 14 февраля 1919 года на заседании Коллегии Наркомюста был заслушан доклад Д. И. Курского по вопросу о необходимости издания общего циркуляра по регулированию вскрытия мощей[84]. Коллегия постановила «особого циркуляра по этому поводу не издавать», предоставив инициативу на местах. Единственное уточнение состояло в предложении губисполкомам после демонстрации вскрытых мощей в течение некоторого времени, достаточного, чтобы убедиться в обмане, описывать и передавать раки со всем содержимым в отделы церковной старины местных музеев. Согласно данным рекомендациям, по решению местных советов мощи либо оставались в прежнем виде при церквах, либо демонстрировались при тех же церквах во вскрытом виде, либо передавались в музеи, что было, как указано выше, предпочтительным вариантом.

На этом этапе «ликвидация мощей» вообще не подразумевалась и нигде не использовалась такая формулировка.

Впоследствии даже в рамках второго этапа, то есть официальной кампании по «ликвидации мощей во всероссийском масштабе» 1920 года, мощи не выбрасывались, как это описывается в тенденциозной литературе, а либо сохранялись в музеях, либо предавались земле. Власть не устанавливала запретов на посещение музеев и явно закрывала глаза на то, что к мощам верующие прикладывались тайком.

После решения коллегии Наркомюста о неиздании общего циркуляра центральные органы занимались исключительно инструктированием местных органов (губисполкомов и горисполкомов) относительно порядка осуществления вскрытий. В Циркулярном письме об отношении к религиозным обществам от 28 февраля 1919 года[85] и в дополнительном Циркуляре о вскрытии мощей от 23 апреля 1919 года[86] НКВД указывает на необходимость проводить вскрытия при свидетелях, в присутствии священнослужителей, верующих, а также медицинских работников; вести протокол за подписями участвовавших лиц. Особо подчёркивается необходимость недопущения ситуаций, которые приводили бы к применению силы со стороны представителей властных органов.

VIII отдел Наркомюста, ответственный за проведение в жизнь декрета от 23 января 1918 года «Об отделении церкви от государства и школы от церкви», занимался написанием разъяснений на запросы местных органов, отчитывался перед СНК за выявленные нарушения.

Второй этап кампании пришёлся на 1920 год и был подстёгнут процессом изъятия имущества Троице-Сергиева монастыря: государство определило, что мощи преп. Сергия Радонежского подлежат изъятию. А к весне этого же года власть пришла к выводу, что для лучшего обеспечения «освобождения» населения от гнёта религии мощи следует хранить как-то централизованно, не допуская оставления в храмах.

Власть пришла к осознанию необходимости всеобщей ликвидации почитания мощей к лету 1920 года. 15 июня 1920 года на заседании СНК Наркомюсту была поручена разработка вопроса о порядке ликвидации мощей во всероссийском масштабе[87]. Состоявшийся в июле 1920 года III Всероссийский съезд деятелей советской юстиции принял резолюцию о необходимости полной ликвидации мощей на местах. Постановлением от 10 августа 1919 года СНК принял проект циркуляра НКЮ и оставил на решение Курского вопрос об определении даты его опубликования «в соответствии с общим политическим положением»[88].

Подходящий момент, видимо, наступил к 25 августа 1920 года, когда Д. И. Курский опубликовал циркуляр «О ликвидации мощей»[89]. На VIII Всероссийском Съезде Советов 22–29 декабря 1920 года VIII отдел Наркомюста предоставил отчёт по проведению кампании, обвиняя церковников в попытках сокрытия обмана путем предварительного тайного вскрытия и удаления из рак посторонних предметов (в общем, именно в том, к чему патриарх Тихон призывал архиереев в «Доверительном циркуляре»). Тем не менее предоставленных в подробной сводке данных было достаточно, чтобы констатировать успех кампании по вскрытию и ликвидации мощей.

По итогу в первый этап кампании, проведённый без официальной координации из центра, согласно справке эксперта VIII отдела Наркомюста М. Галкина, было осуществлено 58 вскрытий мощей. В декабре 1920 года, когда «мощёная эпопея» уже под руководством центральной власти походила к концу, на VIII съезде Советов была предоставлена информация о 63 вскрытиях[90]. Таким образом, власть перешла к законодательному регулированию лишь тогда, когда подавляющее большинство процедур вскрытия уже было проведено.

И весь смысл этой кампании заключался, во-первых, в желании власти удовлетворить запросы трудящихся, во-вторых, развеять, наконец, туман архаичных предрассудков, и, в-третьих, безусловно, нанести дискредитирующий удар по позиции церкви и религии, что было в рамках большевистской политики.

Однако советская власть продолжала (при наступлении на позиции церкви) уважать свободу вероисповедания и права верующих (хотя, конечно, в условиях Гражданской войны и контрреволюционных выступлений это было невероятно сложно). Примером может служить советское законодательство о воинской обязанности: в декрете ВЦИК «Об обязательном обучении воинскому искусству» (апрель 1918 г.) предусматривалось, что лица, религиозные убеждения которых не допускают применения оружия, могут привлекаться к обучению лишь обязанностям, не связанным с применением оружия. А более поздний декрет «Об освобождении от воинской повинности по религиозным убеждениям» и вовсе разрешал замену для верующих военной службы на санитарную или другую общеполезную работу.

Страшнейший голод 1921–1922 годов обусловил необходимость союза с церковью по решению этого вопроса. Призыв патриарха к верующим о пожертвованиях для помощи голодающим сопровождался созданием Церковного комитета под руководством самого Тихона и епархиальных комитетов помощи голодающим на местах. Советская власть утвердила как «Положение о Церковном комитете» (1 февраля 1922 г.), так и инструкции, по которым должен был вестись сбор пожертвований и отчётность за них.

Политика же большевиков по отношению к религии и церкви коренным образом не изменилась, поэтому вскоре наступление на позиции РПЦ (в том числе на имущественные) продолжилось. 27 декабря 1921 года был издан декрет ВЦИК «О ценностях, находящихся в церквах и монастырях», а 2 января 1922 года принят проект постановления «О ликвидации церковного имущества».

ВАЖНО: этими документами интересы культа соблюдались, ведь за церковью сохранялись предметы обиходного характера, а также закреплялась возможность замены ценностей на равное по весу количество золота и серебра. Интересно, кстати, если уж говорить о законе, что и статья 123 УК (1922 г.) гласила, что «воспрепятствование исполнению религиозных обрядов, поскольку они не нарушают общественного порядка и не сопровождаются посягательствами на права граждан, карается принудительными работами на срок до 6 месяцев»[91].

Однако вернемся к церковному имуществу. Патриарх в момент ещё только подготовки декрета даже обратился с воззванием, в котором призвал сдать часть драгоценностей, не предназначавшихся для богослужений, однако эта уступка церкви для государства была закономерно недостаточна (закон есть закон).

7 сентября 1922 года Церковный комитет упразднялся. Несколько ранее же Тихон выступил со знаменитым посланием «Ко всем верным чадам Православной Церкви» с призывом противодействовать насильственному изъятию церковных ценностей. Ленин и партия в условиях голода в стране призвали провести «изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией».

30 марта 1922 года Л. Троцкий направил в Политбюро записку «О политике по отношению к церкви»[92], в ней он говорил о возможности опереться на обновленческое течение внутри РПЦ в борьбе против её контрреволюционного крыла. По существу, это означало критику церкви внутри самой церкви. В период 1923–1925 годов церковь боролась за сохранение своей оргструктуры, единства.

8 февраля 1923 года был издан декрет СНК РСФСР о регистрации религиозных обществ, и соль декрета была не только в обязательной регистрации самих общин, но и в обязательном учёте их церковного имущества. Более поздние инструкции прояснили, что решения о судьбе культовых зданий должны были принимать губернские и областные исполкомы советов. Кроме того, инструкции сильно конкретизировали и расширили права верующих: они могли (вне зависимости от числа человек) свободно проводить молитвенные собрания (без предварительного разрешения). Руководство делами общины передавалось от служителей культа самим верующим, а также появилась специальная форма договоров, заключением которых общины могли бесплатно использовать молитвенные здания и культовое имущество. Наконец, государственные органы не имели права поддерживать какой-либо культ в ущерб остальным.

В ходе кампании по изъятию ценностей, во-первых, государство установило жёсткий контроль над культом, зданиями и имуществом церкви, а также приобрело поддержку обновленцев, которые, в свою очередь, имели влияние на почти половину православных приходов и 37 из 74 архиереев. Более того, в мае 1923 года Поместный собор обновленцев узаконил закрытие монастырей, белый епископат, допустимость второбрачия для духовенства и лишил патриарха Тихона сана и монашества. Но основная часть мирян не пошла с этими мерами раскольников.

В условиях планомерного наступления на церковь Тихон решил пойти на сотрудничество с советской властью. Он заявил об аполитичности церкви, о признании советской власти, тем самым лишив обновленцев их главного оружия. Что, впрочем, не повлияло на то, что те в августе 1923 года преобразовали Высшее церковное управление в Синод.

Параллельно со всем вышеперечисленным правительство гарантировало свободу антирелигиозной пропаганды, верующие могли проводить культовые мероприятия только в специально отведённых для того местах, был создан Союз безбожников (с 1929 г. – Союз воинствующих безбожников) на основе объединения актива одноименной газеты.

Патриарх Тихон умер в 1925 году, а в 1927-м был официально зарегистрирован и утверждён Синод, что дало повод признать временной главой Патриаршей русской церкви митрополита Сергия. Синод вновь распорядился о вознесении молитвы за власть, а сам Сергий утверждал, что «Советскую власть мы признаем властью нормальной и законной. И мы подчиняемся всем её постановлениям вполне искренне». Есть много кривотолков на тему, почему были даны такие формулировки, а также много вопросов об интервью Сергия по теме положения церкви в СССР иностранным журналистам. Антисоветчики, естественно, утверждают, что Сергий давал такое интервью чуть ли не под дулом пистолета, но доказательств этого не имеется.

Так или иначе к 1930 году в ответ на лояльность Сергия советской власти 37 архиереев отказались от подчинения ему, некоторые из подобных епископов были арестованы, что логично, ведь они выступали против законной власти, были контрреволюционерами, «качали лодку». Сергию в любом случае удалось сохранить ядро высшей церковной администрации, что серьёзно повлияет на жизнь церкви в период Великой Отечественной войны.

Массово конфискация недвижимости у церкви начнётся в 1928 году, культовые здания будут переданы культурно-просветительным учреждениям. В 1929 году Постановлением ВЦИК и СНК «О религиозных объединениях» запрещалась благотворительная деятельность религиозных объединений, частное обучение религии, кооперативы и производственные объединения. Церковная жизнь ограничивалась богослужениями в стенах храмов.

XIV Всероссийский съезд Советов в мае 1929 года изменит редакцию Конституции: теперь вместо «свободы религиозной и антирелигиозной пропаганды» за всеми гражданами признавалась «свобода религиозных исповеданий и антирелигиозной пропаганды». В этот же год Президиум ВЦИК запретил колокольный трезвон, а страну захлестнула кампания по снятию колоколов[93].

Всё, о чём мы сейчас говорили, свидетельствует о том, что взаимодействие власти и церкви в период с 1917-го по 1927 год носило эпизодический и разнонаправленный характер. Системное наступление на позиции религии началось с 1929 года, и это было объяснимо: новое государство, новая идеология говорили о том, что общество должно освободиться от архаичных представлений о мире и месте человека в нём. Религия закабаляла разум, от этого требовалось избавить для воспитания нового человека. То, насколько это было сложно, насколько системно велась работа, – вопрос дискуссионный, тем не менее следует сказать, что и в имущественном, и в идеологическом, и в политическом планах работа велась советской властью так, чтобы не перегибать палку, но и не давать слабину, ведь церковь претендовала не только на влияние, но и на непосредственное участие в политической жизни.