Том Кларк обнаружился на втором этаже Главпочтамта, в маленькой каморке, которую он оборудовал себе под рабочее место. Стол, заваленный бумагами, керосинка в опасной близости от них, пара табуретов, на которых стопками сложены книги. И вездесущий запах дешёвого курева, от которого хотелось поскорее выйти на свежий воздух.

Старик сидел за столом лицом к двери и что-то писал химическим карандашом, прикусив кончик языка от усердия, точно школьник на уроке правописания.

— Коннолли. О’Хара, — произнёс он, не отрываясь от процесса. — С чем пожаловали?

Присесть было некуда, оба табурета были заняты книжками. Я переложил их на пол и сел, Коннолли остался стоять, прислонившись к двери.

— Том, — начал он. — Нам нужен совет.

— Спрашивайте. Если вам вообще может пригодиться совет старого уголовника, — хмыкнул Кларк.

— Не в этом смысле. Нам нужен совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, — сказал Джеймс Коннолли.

Старик отложил карандаш, посмотрел внимательно на него, на меня, достал папиросу из портсигара, пододвинул к себе забитую окурками пепельницу, принялся искать спички.

— Мало вам одной говорильни? — хмыкнул он, хлопая себя по карманам. — Есть уже Военный совет, что ещё нужно?

Коннолли сжалился над ним и протянул коробок спичек.

— Спасибо, — буркнул фений, подкуривая вонючую папиросу.

Мог бы и форточку открыть.

— Нужна легитимность, пока не стало слишком поздно, совет даст эту легитимность. Народную поддержку, — сказал Коннолли.

— А если не даст? — проворчал Кларк.

— Тогда мы проиграем по-честному, — сказал я.

Кларк внимательно посмотрел на меня. Слово «честность» было для него отнюдь не пустым звуком.

— Правительство избрано и сформировано. По большей части. То, что вы предлагаете, может разрушить вообще всё, — пыхнул он папиросой.

— Или создать фундамент для прочной власти. Республика это дословно «власть народа». А не десятка заговорщиков, — возразил я.

Том Кларк поморщился. Ему хотелось верить, что весь остров поддерживает ИРБ, но разумом он понимал, что это не так. Ему хватало проницательности, чтобы понимать это и принимать, а не строить воздушные замки из собственных фантазий. В отличие от некоторых членов Военного совета.

— Это двоевластие, — произнёс он, но я понял — оборона треснула.

— Нет, если сделать всё правильно, — сказал Коннолли. — Мы объясним людям, что их ждёт по возвращению британцев. Если мы не сможем удержать остров. А без их поддержки мы не удержим.

— В Лимерике уже объявили советскую республику, — заявил Кларк. — Горстка профсоюзных активистов. Сильно сомневаюсь, что их поддерживает весь город. Тем более, всё графство.

Значит, он уже в курсе. И многие другие тоже.

— А в Ольстере никому не нужно ни самоуправление, ни независимость, они там хотят лобызать короля в задницу, так глубоко, что ни один язык не достанет. Если предположить, что выборные депутаты будут избираться от всей Ирландии, из каждой деревушки, с каждого хутора, Ольстер отложится на первом же собрании, — сказал Кларк. — А в Типперэри добровольцы объявили себя армией Республики и требуют теперь от нас решительных действий, бросить их против англичан, иначе они пойдут самочинно. Видите, в чём проблема?

Я кивнул. Коннолли хмыкнул и пригладил усы.

— У нас нет единого государства. У нас есть несколько тысяч вооружённых людей. Кто-то воюет за Республику, кто-то, — он кивнул в сторону Джеймса, — против буржуев и эксплуатации человека человеком. Кто-то просто хочет резать сассенах. Совет эту проблему не решит. Скорее даже наоборот.

— Совет даст всем что-то общее. Как минимум, площадку, где можно высказаться. Пусть даже слова будут разные, — сказал я.

— А потом эти слова разделят нас по разным лагерям, — фыркнул Кларк.

— Не разделят. Пока у нас всех есть общая цель. И общий враг, — возразил я.

Том Кларк загасил окурок в пепельнице, вздохнул.

— Идите к Пирсу. Скажете это всё ему. Я подойду, — сказал он.

Кабинет начальника находился не так далеко отсюда.

Патрик Пирс встретил нас, стоя у окна с исписанным листом бумаги в руках. Планкетт сидел за столом с отсутствующим видом, Макдона, завидев нас, оживился, словно только и ждал, пока сменится пластинка. Пирс торопливо положил бумагу на стол, лицом вниз. Стихи вслух читал, что ли?

— Джентльмены, — сказал он, изобразив приглашающий жест.

Мы вошли, но садиться не стали.

— Патрик, — сказал Коннолли. — Есть серьёзный разговор.

— Я весь внимание, — улыбнулся Пирс самой располагающей из своего арсенала улыбок.

— О легитимности, — сказал Коннолли.

Пирс нахмурился, прошёл к столу, сел. Сложил пальцы перед собой, демонстрируя заинтересованность, но я видел, что это только игра, и что разговор сразу же перестал быть для него приятной беседой.

— Прокламация подписана. Вы сами поставили под ней свои подписи, — жёстко произнёс Пирс. — Напомню. Там говорится, что Временное правительство, то есть, мы выступаем от имени народа всей Ирландии. И пока наши вооружённые силы, то есть, армия, не подготовит почву для создания правительства, избираемого на всеобщих выборах, мы будет управлять государством в интересах народа.

— Прокламация подписана восемью людьми. Моисей в своё время тоже спустился с горы и сказал, вот вам закон…

— Не кощунствуй, О’Хара! — взвился Планкетт.

— Народ никто не спрашивал. Что мы, что Моисей, — сказал я. — Мы все варимся в собственном информационном пузыре, общаемся с такими же революционерами, как мы. Никто не спрашивал простую кухарку, булочника, докера или адвоката, нужна ли им эта революция. И нам просто повезло, что нас пока терпят.

Пирс откинулся назад на стуле и побарабанил пальцами по столу. Я продолжил.

— Как только перед ними встанет выбор — выторговать себе прощение у Максвелла или поддержать нас, многие выберут первое. Просто потому что их вообще не спросили, — произнёс я.

— Нужно созвать совет, — сказал Коннолли. — Депутатов от каждого квартала, предприятия, батальона. Первое голосование о поддержке Временного правительства. Совет поддержит. И это укрепит вашу власть. Просто потому что народ будет знать, что за это проголосовали их выборщики.

Трое переглянулись.

— Это безумие. Мы даже не контролируем весь город, чтобы формировать городской совет Дублина. Да и вообще… — фыркнул Планкетт, потомственный дворянин.

— Не знаю, вроде бы звучит разумно, — неуверенно сказал Макдона, наблюдая за реакцией главнокомандующего, чтобы знать, куда дует ветер.

— Совет… — задумчиво потёр подбородок наш вождь.

— Он станет фундаментом, основой, — сказал я. — Ни у кого больше не возникнет вопроса, почему эти люди командуют и кто за них голосовал.

«Ты, что ли, король? А я за тебя не голосовал!». Или как там было в фильме.

— А если они не проголосуют? Что тогда? — спросил Планкетт.

Вот кого, а его в депутаты не выдвинут. Разве что по партийным спискам сумеет пролезть, но и то… Его положение обуславливалось только личной дружбой с Пирсом и Макдоной.

— Тогда придётся признать поражение, — раздался голос Тома Кларка из дверей.

Старик стоял, прислонившись к косяку, с новой папиросой в зубах. Незажжённой, к счастью. Снова вдыхать ароматы этого табака, боже упаси.

Все взгляды оказались прикованы к нему.

— Я пятнадцать лет провёл в тюрьме, джентльмены. Ради того, чтобы увидеть свободную Ирландию. Всю жизнь я положил на организацию этого восстания, — веско произнёс он. — Но я знаю одно. Нельзя повторять прошлые ошибки. Эммета, Вольфа Тона, О’Махони. Без народной поддержки восстание обречено.

— Поддержка есть, — сказал Пирс.

— Да, и сассенах нам здорово помогли своей жестокостью, — сказал старик. — Но это быстро забудется. А вот недовольство нами будет только расти, и когда оно дойдёт до предела… Лучше созвать совет, Патрик. Это позволит людям выпустить пар.

Пирс промолчал. Переложил бумажки на столе с места на место, словно тянул время.

— Эти двое… Я не со всем согласен. Но в целом они говорят правильные вещи, — сказал Кларк.

— Хорошо… — тихо сказал Пирс. — Готовьте выборы.

В типографии было жарко, как в плавильне, и шумно, как в порту. Что-то постоянно гремело, лязгало, наборщики вкалывали как проклятые, не останавливаясь ни на минуту. Листовок требовалось много, самых простых, с минимумом информации. Что, где, когда. Подвал Либерти-холла не пострадал, так что печатали там, и я вызвался помогать.

Я как раз подхватил кипу листовок, перевязанную грубой ниткой, чтобы отнести наверх, на раздачу, как на лестнице вдруг показалась мисс О’Ши. Мы остановились, глядя друг на друга.

— Ваша идея, не так ли? — спросила она, подобрала с пола упавшую листовку, пробежалась взглядом. — Узнаю стиль. «Голосуй или проиграешь». Хм.

— Наша с Коннолли, — сказал я. — Женщины, кстати, тоже голосуют.

— Да, тут написано, — улыбнулась она. — Это радует.

Помолчали, глядя друг другу в лицо. Я откровенно любовался ей, пусть даже на прекрасном личике всё ещё красовался пластырь, а причёска пребывала в ужасном состоянии.

— Насчёт того, что было у Сити-холла… У замка. Я бы объяснился раньше, но как-то всё не было времени, — сказал я.

— Вы ужасный нахал, Майкл О’Хара, — вздохнула Эбигейл.

— Я это уже от вас слышал, — усмехнулся я.

Она помолчала, потеребила листовку в руках.

— Мы будем раздавать листовки. Обходить весь город, каждый дом, — сказала она уже другим, деловым тоном. — Мадам Маркевич так сказала.

— Берегите себя, в городе сейчас бывает опасно, — сказал я.

— Совсем не так я представляла себе революцию, — тихо призналась она. — Вы тоже берегите себя, Майкл.

Она быстро взглянула по сторонам, убеждаясь, что никто из наборщиков не смотрит в нашу сторону, а потом быстро, почти мимолётно, поцеловала меня в щёку и упорхнула вверх по лестнице. Я даже не успел ничего сказать или сделать, только расплылся в глуповатой улыбке.

А затем начал подниматься вверх с толстой пачкой листовок, думая о том, что все революционеры в личной жизни обычно глубоко несчастны. Перебирал всех, кого только мог вспомнить, но так и не сумел найти ни одного борца за свободу, кто был бы счастливо женат. Все были женаты на революции, а она — баба вздорная и капризная. Ревнивая.

Проходило всё удивительно быстро, без траты времени на обсуждения и дебаты, видно, каждый понимал, что это неизбежно и хотел поскорее с этим разобраться. Это был ещё не созыв парламента, но что-то, что в будущем может стать парламентом, и горожане, которые увидели шанс реально повлиять на происходящее, восприняли это начинание позитивно. Дублин ожил.

Все листовки, с небольшим запасом, напечатали к обеду, но даже на приём пищи прерываться никто не стал, женщины из «Союза» обходили дворы небольшими группами, мальчишки-посыльные рассовывали листовки по почтовым ящикам и под двери запертых лавок, добровольцы на баррикадах окликали прохожих, спрашивая, знают ли они про выборы. Несколько раз я слышал, как люди объясняют друг другу, что тут написано и как будут проходить выборы. В пределах своего понимания, конечно.

Это было странно, очень странно, посреди войны и революционной разрухи, куч битого стекла и заколоченных витрин, пятен крови на мостовой, под отдалённые разрывы снарядов, люди спорили и обсуждали кандидатов. Словно для горожан зажёгся лучик надежды.

Кто-то даже начал агитацию за себя или за кого-то знакомого, громко обещая несбыточные программы. На гребне революционной волны, как всегда, возникала мутная пена из демагогов, негодяев и мошенников.

Мадам Маркевич нашла меня у Либерти-холла, когда я возвращался за очередной партией листовок. Одета она была в военную форму без погон, на поясе красовался револьвер, чересчур большой для женской руки.

— Мистер О’Хара, — произнесла она ровным тоном. — Добрый день.

— Добрый день, мэм, — сказал я.

— Мне сказали, это всё… — она повела рукой вокруг себя, так, что было не совсем ясно, говорит она о выборах или о революции. — Ваша идея.

— Отчасти, — поскромничал я.

— Кое-что вы упустили, мистер О’Хара, — улыбнулась графиня. — Не все из дублинских жителей умеют читать. Особенно на окраинах. Ни на английском, ни на гэльском.

Я усмехнулся.

— Это не самая большая из наших проблем, — сказал я.

— Да, пожалуй, — согласилась мадам Маркевич. — Я уже организовала, у каждой церкви грамотные девушки будут зачитывать листовку для тех, кто не умеет читать сам.

Понятно, просто хотела похвастаться. Утереть нос мужланам, не продумавшим этот момент. Это читалось между строк.

— Только скажите своим бойцам, чтобы не цеплялись к нашим девушкам, — строго посмотрела на меня графиня. — Мне пожаловались. На Кук-стрит бойцы на баррикаде обвинили двух моих девушек из «Союза» в шпионаже и пытались облапать под видом досмотра. Это возмутительно.

— Разберёмся, мадам. Виновные будут наказаны, — пообещал я.

Графиня пристально посмотрела мне в глаза, медленно кивнула. Да, с такими женщинами можно строить государство. Я кивнул в ответ.

Она развернулась, больше не говоря ни слова, величаво пошла прочь. Я немного посмотрел ей вслед, а затем снова пошёл к Либерти-холлу. Работы было ещё много.

К середине дня стало ясно, что выборы состоятся. Явка обеспечена. Народ уже начал понемногу подтягиваться к местам сборов, площадям, церквям, скверам, большим дворам. С опаской, оглядываясь по сторонам, негромко переговариваясь, но приходили, сжимая листовки в руках.

Гэри Бойл подошёл ко мне, отделившись от группки профсоюзных активистов, крепко пожал руку. Вид у него был донельзя счастливый, важный, он даже расчесал волосы и надел новый пиджак.

— Меня выдвинули в совет! — вместо приветствия произнёс он. — Представляешь, да? Вот за это мы и боролись столько времени, Майк!

— Поздравляю, Гэри, — сказал я. — Ты заслужил.

Он даже расправил плечи и выпрямился. Словно вырос и в собственных глазах тоже.

— Когда-нибудь и ты до такого дорастёшь, — снисходительно улыбнулся он, хлопнул меня по плечу и рассмеялся.

Я тоже усмехнулся.

— Надеюсь, что да, — сказал я.

Первое заседание совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов должно было состояться в Дублинском замке. Во-первых, на почтамте нет подходящего зала, а во-вторых, это было символично, что в замке, где раньше заседали британские лорды, теперь будет заседать какое-то быдло. Вслух, конечно, так никто не говорил, но всем было понятно.

Примерно так всё и происходило, в назначенное время к нужному месту подходили выборщики, выдвигали депутата от рабочего коллектива, двора или церковного прихода, расходились, а депутаты отправлялись к замку. Пропорции старались соблюдать, но получалось не всегда, и выходило так, что по одному депутату могло быть избрано и от сотни человек, и от десятка. С этим будем разбираться потом, реформировать всё, а пока было не до математических задачек. Я всё равно знал, что главное не то, как выбирают, а как подсчитывают.

Сам я, разумеется, избираться даже не думал. Хватит с меня общественной работы, если мне понадобится, пролезу без мыла везде, безо всяких выборов. Приписываться к коллективу какого-нибудь завода, чтобы числиться от него депутатом… Обойдёмся и без этих хитростей.

Мы с Шеймусом сидели на ступеньках Главпочтамта, глядя, как отправляется к замку очередная группа народных избранников. Пожилая дама в очках, толстый адвокат в длинном пальто, рабочий в потёртом сером костюме, смутно знакомый сержант из второго батальона. Шли вместе, знакомясь друг с другом по дороге, хотя раньше они даже не стали бы разговаривать.

— Хорошо же, — изрёк Шеймус, сплёвывая в кулак шелуху от семечек.

Исчерпывающее понимание политического процесса.

В этот момент земля дрогнула. И со всех сторон сразу послышалась канонада. Генерал Максвелл принялся за дело.