Первые подводы потянулись уже утром. Слух по окрестностям пронёсся со скоростью лесного пожара, что дорога на Килдэр открыта, и окрестные фермеры и торговцы потянулись в город, чуя наживу.

Их нельзя было винить, каждый крутится как может. И если первые телеги до центра города не добрались, оголодавшие горожане раскупили всё ещё на окраинах, прямо с борта, то последующие проводили к нашим складам под охраной, где Том Кларк щедро заплатил храбрецам, прорвавшимся в город.

Мы с Шеймусом встретили одну из таких подвод на западной окраине, возле Боу-лейн и Джеймс-стрит, вернее, Шеймус растолкал меня, уже сильно после завтрака.

— Едут, — сообщил он, и я растёр глаза, пытаясь взбодриться.

В сторону центра и впрямь ехала повозка, запряжённая лохматым тяжеловозом, правил повозкой рыжеусый крестьянин в большой клетчатой кепке, рядом с ним с охотничьим ружьём в руках сидел ещё один, помоложе, видимо, брат или сын. Груз был укрыт рогожей, но по очертаниям угадывались мешки.

Мы вышли из брошенной парикмахерской, в которой заночевали, я махнул крестьянам рукой.

— Эй! Что везёте? — спросил я, стараясь казаться дружелюбным.

— Картошку, прошлогоднюю, — ответил рыжеусый, уже не в первый раз за сегодня. — Правильно же к центру едем?

— Прямо всё время, не сворачивая, до колледжа, потом налево, — сказал я. — Есть новости?

— Есть газеты, всякие, шиллинг за пачку, — сказал молодой.

— Грабёж! — возмутился Шеймус.

А этим ребятам палец в рот не клади. Деловая хватка, крестьянская.

— Беру, — сказал я.

Информация в нашем положении дороже золота. Рыжеусый натянул вожжи, притормаживая около нас, я выудил из кармана кителя шиллинг, протянул молодому. Тот развернулся на облучке, вытащил пачку газет, перевязанную бечёвкой, отдал мне.

Сверху в пачке лежала «Таймс» недельной давности. Годится.

— Спасибо, джентльмены, — улыбнулся я.

Сделкой оказались довольны все стороны. Крестьяне поехали дальше, мы с Шеймусом вернулись в наше убежище. Я, привыкший к обилию информации, прилетающей через интернет непрерывным потоком новостей, принялся жадно читать газеты. Не наши пропагандистские листки, печатавшиеся в подвале Либерти-холла и типографии «Джилл и сын», а британские и другие.

Только во время чтения газет я осознал, что с момента захвата замка и почтамта прошло всего четыре дня. Идёт только пятый день восстания, хотя мне казалось, что прошла уже целая вечность. Соответственно, и газеты никакой актуальной информации не содержали. Почти.

«Манчестер Гардиан» сообщала о беспорядках в Дублине, скупо и сухо. Дескать, есть жертвы среди гражданских, правительство принимает решительные меры, причём подано всё было так, словно это восставшие стреляли по мирному населению, а не наоборот. Под решительными мерами, видимо, подразумевалось прибытие генерала Максвелла.

Ирландские газеты разделились, точно как сама Ирландия. Юнионистские листки брызгали слюной и захлёбывались от гнева, требуя наказать мятежников по всей строгости военного времени, причём среди прочих имён упоминался даже мистер Майкл Джексон. Забавное ощущение. Националистические издания выбрали чуть более сдержанный тон, осторожно подбирая слова, но между строк читалось восхищение. Хотя открыто выступить в поддержку пока осмелились немногие.

Иностранных газет не было. Я бы заплатил целый фунт стерлингов, а то и не один, чтобы почитать «Бостон Глоуб» или «Нью-Йорк Таймс», но нет. У крестьян таких не нашлось. Я бы сильно удивился, если бы у них обнаружились американские издания, тем более свежие.

Зато другие, не менее интересные, новости принёс задержанный на соседнем блокпосту коммивояжёр.

Мы с Шеймусом проходили неподалёку, и я заметил, как двое наших бойцов бьют гражданского, так что мы немедленно поспешили на помощь, ещё даже не определившись, кому помогать.

— Да не шпион я! Клянусь вам! Я патриот Ирландии! — верещал джентльмен в шляпе-котелке, закрываясь руками.

— Отставить! — гаркнул я, и оба солдата прекратили избиение. — Что тут происходит?

— Шпиона поймали, сэр! — с лихим и придурковатым видом доложил один из бойцов.

Я взглянул на этого шпиона, у которого теперь под глазом расплывался большой синяк. Растрёпанный мужичок старательно отряхивал пиджак. Вид у него и впрямь был подозрительный, напоминал он взъерошенного воробья, глазки бегали туда-сюда. Скользкий тип, скользкий, как мыло в бане.

— Этот, что ли, шпион? — хмыкнул я.

— Так точно, сэр! Со стороны британского поста пришёл! — доложил боец.

— Я просто коммивояжёр, торговец! — взвыл арестованный.

— И где же ваш товар? — спросил я.

— Солдаты отняли… — промямлил он.

Я строго посмотрел на караульных.

— Не мы, — ответил боец.

— Английские, — объяснил шпион. — Так что никакой я не шпион! Я ехал поездом из Голуэя, сюда в Дублин, но меня высадили на Севен-Миллс! И даже не вернули деньги за билет! Мол, поезд дальше не идёт!

Конечно, как он пойдёт, если пути разобраны.

— Прошу за мной, мистер, — сказал я. — Расскажете, что нового в Голуэе.

Узнать удалось не только про Голуэй. Этот мужичок собирал слухи и сплетни с профессионализмом светского хроникера.

Голуэй держался, всё ещё, хотя британцы продолжали обстреливать побережье из корабельных пушек. Командовал там некий Меллоуз, и выбрал он тактику подвижной партизанской войны, перерезая коммуникации англичан, нападая на казармы и блокпосты, так что вспыхнуло всё графство, а не только город. Это давало надежду на успех.

В Белфасте, наоборот, продолжалась резня. Католики, протестанты, ирландцы, англичане, юнионисты, оранжисты и прочие, все взялись за оружие. И перевес однозначно был не в нашу пользу, хотя восставшие всё ещё продолжали борьбу, защищая католические кварталы.

Корк, что разочаровало меня больше всего, сдался почти без единого выстрела. Часть добровольцев сложила оружие, часть ушла в подполье, но всё обернулось не масштабным восстанием, а пуком в лужу.

А вот Лимерик удивил меня тем, что провозгласил советскую республику. Я даже переспросил дважды, думал, ослышался или показалось. Нет, именно рабоче-крестьянскую советскую республику.

— Как вас зовут, напомните-ка? — попросил я, разузнав всё необходимое.

— Тимоти Редгрейв, сэр, — представился коммивояжёр.

— Я хочу, чтобы вы проехались по провинции, мистер Редгрейв, — сказал я.

— Честно говоря, я хотел сесть на пароход и уплыть в Нью-Йорк, — неуверенно произнёс он.

— В Дублине это у вас не получится, — сказал я. — А вот если вы снова проедетесь по острову, разнося повсюду весть о Республике, вы здорово поможете нам всем. Хотя, если вы поедете в Корк, там, наверное, найдётся корабль до Штатов. И будет ещё лучше, если вы расскажете о восстании в Штатах. В Конгрессе. Как очевидец событий.

— Но я ничего и не видел! — воскликнул Редгрейв.

— А я вам всё расскажу, — улыбнулся я.

И я в красках выдал ему всю необходимую информацию. Чуть приукрашенную, но всё равно. Так сказать, версию для прессы. Для учебников истории. О своей роли я намеренно умолчал, не желая лишний раз светиться в протоколах и документах, которые наверняка появятся. Редгрейв жадно слушал каждое слово.

Шпион он или нет, меня не слишком интересовало. Но даже если шпион, пусть лучше он донесёт британцам мою версию. Что восстание побеждает. Что мы намерены бороться до конца.

А затем я сопроводил его до нашего крайнего блокпоста и отправил восвояси, уверив, что в Дублине ему делать нечего. Так оно и было на самом деле.

— Идём, Шеймус, — позвал я, чуть поглядев вслед Редгрейву, который быстрым шагом удалялся от нас, явно опасаясь выстрела.

— Пожрать бы чего, — протянул здоровяк.

— Вот и пойдём искать, — сказал я.

Гражданская армия уже должна была организовать раздачи. Со складов и из купленного у окрестных фермеров, хотя я бы предпочёл делать по принципу «кто не работает — тот не ест», давать еду только за выполнение какой-то работы. Расчистка улиц, строительство укреплений, и всё такое прочее.

Город потихоньку оживал. Или делал вид, что оживает. Во всяком случае, прохожие уже не так шарахались от людей в форме, а дети выходили поиграть в войнушку на баррикадах. Даже трупы на улицах почти везде убрали, или хотя бы прикрыли тканью.

У Либерти-холла, пусть даже пострадавшего от обстрела «Хельгой», шла раздача еды. Очередь в этот раз была даже длиннее обычного, несмотря на то, что давали не жидкую похлёбку, а продукты. Работяги из Гражданской армии обеспечивали охрану порядка, женщины из «Союза» занимались раздачей. Эбби я нигде не увидел, но пока было не до того. Ни мне, ни ей.

Джеймс Коннолли ходил в толпе страждущих, находя пару слов абсолютно для каждого, для женщин, детей, стариков, калек, просто голодных людей. Кому-то жал руку, с кем-то перебрасывался парой фраз, а с кем-то даже раскланивался. Грубо говоря, торговал лицом. С толпой социалисты работать умели, этого не отнять. На слуху будет именно его имя, благодарить будут именно Гражданскую армию. Не добровольцев и не Пирса.

— Дружище, возьми на мою долю тоже, — попросил я Шеймуса, едва мы встали в очередь.

По-хорошему, кормить нас должны были в батальоне, но со всем этим бардаком… Проще уж так.

— А ты? — хмыкнул Маккормик.

— А я переговорю с Коннолли, — сказал я.

Лидер дублинских социалистов разговаривал с каким-то пожилым докером в промасленном комбинезоне, из портовых рабочих. Я подошёл, поздоровался, извинился перед этим докером.

— Мистер Коннолли, на пару слов, — попросил я.

Тот взглянул на меня с любопытством. Я уже заимел определённую репутацию, и ради пустой болтовни подходить бы точно не стал, так что Коннолли кивнул и пригласил меня внутрь Либерти-холла.

После обстрела там уже начали наводить порядок, хотя выбитые стёкла и подкопчённые стены служили ярким свидетельством британской атаки. Зрелище откровенно печальное.

Коннолли проводил меня в свой кабинет, пребывающий в таком же состоянии, что и остальное здание.

— Да, порядок навести ещё не успели, — пробормотал Коннолли, как бы извиняясь за царящий вокруг хаос. — Что-то важное, не так ли?

— Можно и так сказать, — кивнул я.

Я почесал щетину на подбородке, думая, как бы подступиться к самому главному. Мы оба — люди занятые, ни у меня, ни у него нет времени на расшаркивания.

— Про Лимерик слышали? — спросил я.

— Лимерик? А что с ним? — хмыкнул Коннолли.

— Теперь это Советский Лимерик, — сказал я.

Он посмотрел мне в лицо, пристально, внимательно. Пригладил пышные усы, хмыкнул.

— Даже немного досадно, что я узнаю об этом от вас, а не от своих друзей-социалистов, — сказал он. — Без обид, мистер О’Хара. Это… Это хорошая новость. Рабочий город, профсоюз там крепкий… Да, это радует.

— На самом деле, это проблема, — сказал я.

— Разве? — хмыкнул Коннолли. — Нет, я знаю, что вы выбрали зелёное знамя, а не красное, но я не считаю это проблемой.

— На острове теперь две республики. И несколько дней до того, как генерал Максвелл раздавит каждую по отдельности, — сказал я.

Коннолли промолчал, взглянул исподлобья, отвернулся к выбитому окну. Я решил, что пора брать быка за рога.

— Джеймс… — я впервые обратился к нему по имени, подчёркивая важность момента. — Я хочу, чтобы вы поняли меня правильно. Я долго обдумывал сложившуюся ситуацию, и пришёл к выводу, что нынешняя система власти нежизнеспособна.

— Объяснитесь, — хрипло сказал он.

— Военный совет… Хорош для планирования, а не для оперативного реагирования, — сказал я и увидел явное непонимание на лице Коннолли. — То есть, был хорош. Теперь каждый тянет одеяло на себя. Пирсу нужна красивая история, Кент думает о том, как бы не запачкаться, Планкетт откровенно трусит, Макдона пытается угодить всем сразу.

Коннолли внимательно слушал, не перебивая.

— Нам нужен генерал и политик в одном лице. Такого человека в совете нет, — сказал я. — Есть вы, есть Том Кларк. Остальные тянут нас на дно.

— Вы ведёте опасные речи, мистер О’Хара. Это очень близко к заговору, — сказал Коннолли. Без осуждения, просто озвучивая факт.

— Нет, Джеймс, это не заговор, — возразил я. — Я не предлагаю никого свергать, бить по голове табакеркой или закрывать на даче. Мы просто должны созвать то, что должно было быть созвано с самого начала. Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.

Коннолли усмехнулся так, словно я произнёс отменную шутку.

— Совет? — переспросил он.

— Совет. Прямо сейчас, пока город ещё держится. Чтобы народ поверил в то, что сам ответственен за свою судьбу, а не перекладывал всё на плечи бывших школьных учителей и мелких клерков. Нужно дать людям голос, — сказал я. — Тогда выстоим. Люди распробуют власть, свободу, и тогда никакие британские пушки не сумеют её забрать.

Лидер дублинских социалистов прошёлся по кабинету, как тигр по клетке, под ногами хрустело стеклянное крошево. Он старался сдержать бушующие эмоции, но получалось слабо, я видел, какая в нём идёт борьба.

— Пирсу это не понравится, — пробормотал он себе под нос.

Нахрен Пирса. И всех остальных вместе с ним.

Вслух я, однако, сказал другое.

— Зависит от того, как ему это представить. Советы дадут легитимность нашей власти, не мнимую, как сейчас, а настоящую, — сказал я. — Если правильно подать, он сам издаст указ о проведении всеобщих выборов и первым запишется в депутаты.

Джеймс Коннолли остановился и снова посмотрел на меня. Чёрные зрачки вдруг напомнили мне пистолетные дула, и от него вполне явственно дохнуло опасностью.

— Где вы этого нахватались, Майкл? Бригада клепальщиков это не юридический факультет, о нет, — сказал он.

— Самообразование. Переписка с друзьями. Выпивал с Гэри Бойлом, — не моргнув глазом, солгал я.

Не поверил. Это было заметно.

— Совет — это параллельная власть. Двоевластие нам только навредит, — возразил Коннолли.

Вот бы кто-то сказал это во время Февральской революции…

— В Лимерике советская власть уже установлена. Вслед за ним будут и другие, и если мы не предложим им всем форму, которая нас объединит, мы обречены на развал Ирландии. Будет десяток независимых образований, которые Британия проглотит по одному, — сказал я.

— И такой совет может объявить себя выше Временного правительства, — добавил Коннолли. — Якобы декларируя волю всего народа Ирландии.

— Поэтому мы должны его возглавить, — заявил я.

— У вас, О’Хара, очень своеобразное понимание этики, — усмехнулся Коннолли. — Вы опасный человек.

— Хорошо, что мы на одной стороне, — улыбнулся я.

— И почему вы предлагаете это мне, а не Пирсу? — спросил он.

— Потому что Пирс захочет вынести это на всеобщее обсуждение, а затем три часа кряду обсуждать символику и оттенки флага, — честно признался я. — Вы же человек действия, как и я.

Коннолли рассмеялся.

— Что конкретно вы предлагаете, Майкл? Про советы я понял, это организовать не проблема. Депутат от каждого батальона, профсоюза, рабочего коллектива, это всё делается элементарно. Как это преподнести Пирсу и остальным? — сказал он.

Вопросы по существу это хорошо. Он уже согласен, осталось обговорить детали.

— Вы поговорите с Кларком. Сегодня, лучше прямо сейчас. Если он согласится, дело в шляпе, втроём мы уже перетянем всех, так или иначе, — сказал я. — Завтра утром объявим по городу, листовки напечатаем с вечера, организуем через ваших людей. Выборы прямые, голосование поднятием рук, по одному депутату от каждого предприятия, батальона, коллектива. К вечеру у нас будет дублинский совет, на первое голосование выносим вопрос о поддержке Временного правительства. Это даст Пирсу легитимность, а нам — реальную опору в народе.

Он поморгал, снова пригладил усы.

— А если совет вдруг проголосует за перемирие с британцами? — хмыкнул он.

— Ваша работа, Джеймс, объяснить рабочим, что светит им по возвращению британской администрации, и какие молочные реки с кисельными берегами их ждут при нашей власти, — сказал я. — Сторонники перемирия точно пройдут. Но надо сделать так, чтобы они оказались в меньшинстве. Вы умеете говорить с рабочими на их языке, больше никто другой.

— Сделать? — фыркнул Коннолли. — Подтасовать выборы? Или что вы имеете в виду?

Святая простота.

— Никаких подтасовок. Исключительно агитация, — улыбнулся я.

Это его полностью устраивало. Он снова начал ходить из угла в угол, активно обдумывая всё предложенное.

— Тогда ещё кое-что… Каждый депутат должен нести ответственность за свои решения. Держать ответ перед коллективом за свою позицию. Если голосует за перемирие, должен объяснить своим людям, почему он это сделал. Публично, — сказал Коннолли.

— Согласен, — сказал я.

Он вдруг протянул мне широкую лапищу, и я крепко пожал её.

— Идём к Кларку, — сказал он. — С ним придётся пободаться, он упрямый старик… Хочу, чтобы вы были рядом.

— Идём, — сказал я.