Город горел.

Клубы густого чёрного дыма стелились над крышами, и мелкий моросящий дождик ничем не мог помочь. Мы уходили так, как не должна уходить ни одна армия. Но и на бегство это не походило, пока ещё не походило.

Первые подразделения подтянулись минут через сорок после того, как мы отправили посыльных с этим известием, две роты из третьего батальона, в сумме тянувшие едва ли на полный взвод. Скорее всего, без приказа из штаба, но возражений у меня не было. Раненых везли на телеге, остальные брели по дороге, даже не пытаясь сохранять какое-то подобие строя, хотя ещё недавно эти люди гордо чеканили шаг на параде.

Потом начали подтягиваться и другие, разрозненно, создавая пробки на тесных улочках, но это всё равно было лучше, чем погибать в безнадёжном бою, защищая очередную груду битого кирпича. Иллюзий у меня не было, выживет армия — выживет и Республика. А если армия погибнет, погибнет и наша свобода, по крайней мере, до тех пор, пока не подрастёт новое поколение.

— Нед, — сказал я, глядя на тянущуюся процессию с крыши брошенного блокпоста. — Пойдём последними. Прикроем отход.

— Понял, — ответил комбат.

Этим он мне и нравился. Смышлёный, понятливый, умеющий поставить на первое место не свои амбиции, а интересы общего дела, заботящийся о подчинённых. Когда ситуация требовала просто слушать и делать, он делал, не задавая лишних вопросов, а когда нужно было проявить инициативу — он проявлял.

Посыльные периодически возвращались сюда, на блокпост, осторожно шныряя между городом и нашей позицией. Новости у них, правда, были не очень. Второй батальон отходит через парк, пока там тихо, третий батальон потерял половину людей, организованно следуют сюда, четвёртый батальон держится у работного дома, прикрывая наш южный фланг, и Кент обещал держаться до последнего. Со штабом творилось что-то непонятное.

— Где Пирс? — спросил я одного из штабных посыльных.

Тот замялся и пробормотал что-то, я не расслышал.

— Он… Он в штабе, — сказал наконец посыльный, таким тоном, что я напрягся.

— Нед, за старшего здесь, я сбегаю в штаб, — мрачно процедил я.

Шеймус последовал за мной, как молчаливая тень.

Временный штаб разместился в трёх кварталах от блокпоста, в бывшей прачечной. Паб всё-таки пришлось оставить, но не ради замка, как я изначально предполагал. Шли быстро, пешком, прижимаясь к стенам и обходя дворами те улицы, которые просматривались с северного берега. Навстречу нам тянулись люди, по одиночке и небольшими группами, некоторые несли раненых. В основном, молча.

В прачечной пахло прелыми тряпками и хозяйственным мылом. Посреди помещения, на деревянной скамье для стирки, сидел Патрик Пирс.

Сутулая неподвижная фигура всем видом выражала скорбь и отчаяние. Вокруг бегали люди, офицеры собирали документацию, выслушивали донесения и раздавали приказы, но Пирс оставался неподвижен, словно предмет мебели. Рядом с ним с растерянным видом стоял его брат Уильям, прижимая к груди толстую папку, у стены напротив маячил О’Рахилли.

Коннолли нигде видно не было.

— А где Коннолли? — спросил я с порога.

Уильям Пирс посмотрел на меня глубоко запавшими глазами.

— Ранен. В бедро. Кость вроде цела, но крови потерял много, мы отдали его доктору, — сказал он.

— Кларк? — спросил я.

— Взял десяток людей и ушёл куда-то, — пожал плечами Пирс-младший. — Собрался остаться в городе, на нелегальном положении.

Всё верно, ему лучше будет остаться здесь. Он не производил впечатление человека, умеющего выживать на природе, его стихией были городские джунгли.

Я посмотрел на нашего президента, на его брата, на суетящихся офицеров.

— Кто командует ИГА вместо Коннолли? — спросил я.

— Графиня Маркевич, — ответил Уилли. — Сказала, тоже останется в Дублине, её не тронут.

Я кивнул и подошёл к Патрику, сел на корточки напротив, чтобы смотреть в лицо, а не нависать над ним. Он медленно поднял на меня взгляд, в котором я увидел только пустоту.

— Патрик, — позвал я.

Он не ответил.

— Нам нужно уходить, — настойчиво произнёс я.

— Да. Да, надо уходить, — равнодушно пробормотал он в ответ после затянувшейся паузы.

Это был не приказ и не согласие, просто слова, брошенные в пустоту, чтобы я от него отцепился и оставил в покое.

Я переглянулся с Уилли, тот беспомощно развёл руками. Пришлось подняться.

— Встань, — сказал я Пирсу.

Он не отреагировал, так что я поднял его за шиворот. Президент даже не сопротивлялся, покорно встал, всё так же отрешившись от мира. Словно что-то в нём надломилось сегодня.

— Уходим, — приказал я. — Немедленно.

Близкий разрыв снаряда, от которого задрожали стены, словно поставил точку во всей обороне Дублина. Оспаривать мой приказ никто не стал, и мы потянулись к блокпосту, утаскивая на себе документацию и остатки казны.

В городе ещё оставались наши бойцы, но только те, кто сам пожелал остаться и присоединиться к подполью. Те, кто считал, что их место здесь, на руинах. Лавочники, рабочие, клерки. Женщины из союза остались почти в полном составе, и Эбби тоже, но это я узнал позже, и ничего уже не мог поделать. Свой выбор она сделала сама.

С Кларком увидеться так и не удалось, и я жалел, что не смог поговорить и попрощаться, но надеялся, что старый лис уцелеет. Из всего руководства только он, пожалуй, и мог бы возглавить подполье, с его-то опытом.

Колонна, если можно было так выразиться, растянулась почти на квартал. Люди шли, тащили на себе оружие, боеприпасы и медикаменты, только самое необходимое. Несколько телег, пара грузовиков, «Кухулин» во главе колонны, скорее как символ, а не для боевого применения.

Я невольно вспоминал парад на день Святого Патрика и сравнивал с этим шествием. Выводы получались довольно неприятные.

Коннолли несли на носилках, четверо парней из ИГА, молча и сосредоточенно. Одним из носильщиков оказался Гэри Бойл, но мы лишь кивнули друг другу в знак приветствия. Я поравнялся с носилками, пошёл рядом с Коннолли, глядя на его серое, землистое от кровопотери лицо. Зубы стиснуты от боли, но в глазах горел неукротимый огонь. Джеймс Коннолли сдаваться не собирался, ни англичанам, ни старухе с косой.

— Ну, чего смотришь? — рыкнул он на меня. — Командуй иди.

— Как твоя нога? — спросил я, не обращая внимания на его недружелюбный тон.

— Продырявили, — ответил он. — Жить буду. Бывало и хуже.

Я кивнул и отошёл, не цепляясь к нему с расспросами, когда это бывало хуже, чем сейчас.

Идти предстояло долго. Дорога на Килдэр открылась только потому что мы ударили вовремя, лихая контратака выбила англичан отсюда подчистую, а все остальные заняты в других местах, но долго это не продлится. Генерал Максвелл не дурак, очень скоро здесь будет кавалерия или мотоциклисты с пулемётами. Перережет дорогу впереди, остановит нас, догонит и прихлопнет. Поэтому нужно спешить, а не плестись с черепашьей скоростью, точно похоронная процессия.

Ещё и эта проклятая морось. Наше счастье, что дорога не раскисла, погода до этого стояла сухая и солнечная, но лужи и капли, летящие в лицо, хорошего настроения никому не прибавляли.

Километра через полтора дорога стала петлять между невысокими заборчиками, огородами и рощицами, Дублин постепенно оставался позади, в дыму и огне, но никто не оборачивался, потому что от этого зрелища горло сдавливало тисками.

Преследовать нас начали раньше, чем я ожидал.

От арьергарда послышались крики, выстрелы, сперва одиночные, потом послышались пара коротких очередей. Кто-то в колонне запаниковал, один из грузовиков съехал на обочину, едва не свалившись в канаву, телеги встали, люди бросились на землю, к заборам, в канавы, куда попало, занимая хоть какие-нибудь укрытия.

— Не останавливаться! — заорал я во всё горло. — Вперёд, вперёд! Не бросать повозки!

Если нас остановят и свяжут боем, это будет конец. Стреляли откуда-то с дальней дистанции, почти наугад, но это только пока.

Я развернулся, стянул мосинку с плеча и пошёл назад, против потока, Шеймус побежал следом.

— Ты куда? — попытался он меня остановить, ухватив за плечо с пустым погоном.

— Прикрывать, — хмуро ответил я.

— Тогда бежать надо, а не пешком идти, — сказал друг, и мы побежали.

Остатки рот С и D первого батальона шли в хвосте нашей колонны, контролируя тыл, командовал сводным отрядом Хоган, пожилой фений. По нынешним меркам пожилой, но на возраст он никогда не жаловался, перенося все тяготы службы наравне с молодыми парнями.

Всего было их человек пятнадцать, и я каждого знал лично. На приветствия и рукопожатия, впрочем, времени не было.

Мы рухнули на обочину рядом с Хоганом, который целился из винтовки в сторону преследователей, которые маячили где-то за поворотом, за которым скрылись, едва столкнулись с нашим сопротивлением.

— Сколько их там? — спросил я.

Хоган сплюнул в траву.

— Много. И ещё подходят, — процедил он.

Чёрные с проседью усы воинственно топорщились, в глазах горел молодецкий блеск. За эти дни он прошёл с первым батальоном через всё, что только можно, но боевого духа не растерял. Наоборот, горел желанием отомстить за всех, кто погиб рядом с ним на дублинских улицах.

— Сколько вам нужно времени? — спросил он.

Я покосился на него, на бойцов. Отговорить не получится, решение уже принято. И не только одним командиром. Все они, расположившись в арьергарде, знали, к чему всё идёт и что им предстоит.

— Двадцать минут. Хотя бы двадцать, — севшим голосом произнёс я.

— Сделаем, — нарочито бодрым голосом ответил Хоган. — Рота! Постоим двадцать минут?

— Так точно! И больше можем! Простоим! — наперебой начали откликаться бойцы, и у меня защипало в глазах.

Я хотел что-то ещё сказать, но не смог выдавить ни слова. Потом понял, что любые слова тут будут неуместными и лишними, поэтому хлопнул Хогана по плечу и заглянул в глаза. Тот кивнул, и я кивнул в ответ. Вот и весь разговор.

— Идите, — сказал он. — Мы прикроем и потом догоним.

Ложь, это знали мы оба.

Расположилась рота грамотно, в узком месте за поворотом, так, что обойти с флангов не получится, и преследователям придётся эту позицию штурмовать. То есть, идти на пулемётный и винтовочный огонь. Я ещё немного посмотрел на них, а потом развернулся и пошёл, зная, что Хоган даст эти двадцать минут. Шеймус последовал за мной.

Колонну пришлось догонять лёгким бегом, по пути собирая и подгоняя отстающих. Очень скоро за нашими спинами затрещали пулемёты, ударил слитный залп из винтовок. Пятнадцать человек держались против нескольких сотен, чтобы дать нам немного времени.

Я чувствовал себя пастухом, перегоняющим стадо. Мы прошли всего несколько километров, но среди уходящих уже нашлись те, кто не мог больше идти, кто упал духом, кто сбил ноги или выбился из сил, и всех их приходилось торопить. Шеймус занимался тем же самым.

Позади гремели выстрелы, сперва частые и ожесточённые, потом они стали реже, пока не замолкли совсем. Хоган и его парни дали нам полчаса форы, которую мы постарались использовать в полной мере, не останавливаясь ни на секунду. Колонна шла, никто даже не оглядывался. Потому что оглядываться было невыносимо.

Город давно уже остался позади, мы шли мимо ферм, изумрудно-зелёных лугов и распаханных полей. Пасторальные пейзажи, впрочем, даже не радовали. Слишком уж тягостным было понимание, что мы отступаем из города, оставляя наши дома неприятелю.

Обедали прямо на ходу, всухомятку, чем придётся. Мне удалось перехватить несколько галет и половину фляжки воды. Голод никуда не делся, но чуть притих, и я надеялся, что вечером нам удастся развести костры и приготовить полноценный ужин. Остановиться всё равно придётся, бесконечно идти мы не можем.

Вскоре нашлось и место для привала, достаточно просторное, чтобы разместить всех, и достаточно защищённое, чтобы чувствовать себя там в безопасности.

Руины церкви на холме, чуть в стороне от дороги. Отсюда открывался неплохой вид на поля, перелесок и дорогу, все подходы неплохо просматривались, так что прибытие англичан не останется незамеченным.

— Шеймус, откуда тут вообще столько руин? — спросил я, когда мы начали размещаться внутри.

Сложена была церковь из белого камня, поросшего мхом, наверху сохранились стропила с остатками крыши, вокруг было ещё несколько построек, вросших в землю. Когда мы ездили за оружием в Фенит, я встречал полуразрушенные дома с завидной регулярностью, но как-то не придавал им особого значения, мы просто проезжали мимо.

— Так после Голода, — пожал плечами Маккормик, и всё тут же встало на свои места.

Я посмотрел на бойцов, грязных, измотанных переходом, с пустыми взглядами. Молодые и старые, мужчины и женщины, солдаты и гражданские, уцелевшие в настоящем пекле. Лишь немногие находили в себе силы разговаривать и смеяться, да и то, юмор у них, в основном, был чёрным. Над ранеными, не жалея себя, хлопотали врачи и медсёстры, словно и не шли вместе со всеми, нагруженные медикаментами.

Джеймс Коннолли, раненый в бедро, ждал своей очереди на перевязку, зло подшучивая над своим положением, и я немного успокоился, если шутит — значит, пойдёт на поправку.

Куда больше меня беспокоил наш президент.

Патрик Пирс сидел под старым дубом, на корне дерева, глядя себе под ноги и безразлично ковыряя землю какой-то палочкой. Его не волновали ни раненые, ни доклады адъютантов, ни вопросы подчинённых, которые сами собой начали переадресовываться мне. Даже Уильям Пирс теперь чаще маячил рядом со мной, а не с братом.

Я взял у Шеймуса фляжку с виски, отхлебнул немного, вернул, а потом решительным шагом подошёл к нашему главнокомандующему.

— Патрик, — позвал я.

Он даже не пошевелился, продолжая ковырять землю палочкой. Я посмотрел, что он делает, ожидая, что он, подобно Архимеду, делает какие-то чертежи или записи, но нет. Пирс бесцельно ковырял землю.

— Патрик Пирс, — громко, медленно и внятно произнёс я.

Медленно, как сомнамбула, он поднял на меня тяжёлый взгляд, в котором я увидел горькое сожаление. Абсолютно потухший взгляд, перегоревший. Совсем не таким должен быть взгляд командира, даже после вынужденного оставления позиций.

— Майкл… — выдавил он, и его голос дрогнул. — Мы… Нам надо было принять их условия.

Этого я и боялся.

Повисла тишина. Всего на секунду, но весь лагерь затих, и только ветер шелестел кронами деревьев.

— Мы потеряли людей. Мы оставили город, — сказал он тихо. — Хоган, его рота… И те, кто остался в городе… Если бы мы подписали договор…

Я схватил его за воротник и рванул вверх, голова поэта безвольно мотнулась. Он даже не пытался защититься, руки его висели вдоль туловища.

— Хоган, говоришь? — прорычал я ему в лицо. — Хоган погиб, чтобы мы могли продолжать!

Весь лагерь замер, наблюдая за нашей перепалкой, я затылком чувствовал внимательные взгляды, но мне было плевать.

— Этого бы не случилось, если бы… — вновь начал Пирс.

Я зарычал что-то невнятное, толкнул его от себя и ударил по лицу. Раскрытой ладонью, не слишком сильно. Пирс ошеломлённо захлопал ресницами, потрогал щёку пальцами, словно хотел убедиться в реальности происходящего. Как будто он впервые в жизни получил по лицу. Но зато в глазах у него теперь была не пустота, а целый вихрь эмоций. Удивление, обида, злость.

Вот теперь можно работать.

— Послушай сюда, — тихо, и оттого более веско, процедил я. — Если бы мы подписали договор, нас бы расстреляли за закрытыми дверями тюрьмы. Не всех сразу, по одному, без огласки, чтобы не делать из нас мучеников. Хоган, да и все остальные, погибли не для этого.

Вокруг нас стояла вся армия, все, кто покинул Дублин, в полной тишине. И я не сомневался, что каждое моё слово отлично слышно. Никто не двигался, не пытался меня остановить или образумить, даже адъютанты и штабная охрана, которая должна была защищать президента. Казалось, я могу сейчас свернуть ему голову, как курёнку, и никто даже не пикнет.

— Если ты ещё раз скажешь, что мы должны были сдаться, — добавил я тихо, только для него одного. — Я ударю тебя снова. И буду прав.