Ночью Пирс написал стихотворение.

Сложенный вдвое листок передал мне Уильям, не знаю, по просьбе президента или по собственному желанию. А может, потому что я был последним, с кем Пирс разговаривал накануне, если эту зуботычину можно считать разговором.

Стихотворение было коротким, на гэльском, и смысл его сводился к тому, что поражение ещё не конец, что земля Ирландии будет помнить каждого, кто пролил кровь за неё, и что никто не будет забыт. Я мало что смыслил в поэзии, но это оценил.

— Хорошее, — сказал я, возвращая листок Уильяму.

Он кивнул и ушёл.

Лагерь просыпался медленно и печально. Двое раненых до рассвета не дотянули, и их пришлось похоронить здесь, возле руин. Кто-то мрачно пошутил, что им повезло и лежать будут в освящённой земле.

Скудный завтрак потихоньку возвращал меня к жизни. Ели всё подряд, что Бог послал, что успели прихватить с собой из Дублина. Острой проблемы с провиантом не было, но это была чуть ли не единственная приятная новость за утро.

Положение у нас в целом было не самое лучшее. Связи нет, разведки нет, понимания, что происходит на острове вообще, тоже нет. Несколько человек даже попытались вернуться в город, мол, у них там семьи и всё такое, но я их остановил, напомнив, что Дублин сейчас окружён британскими войсками, которые будут только рады остановить человека в форме ИРА.

После завтрака я нашёл Коннолли. Он лежал на соломе в уцелевшем углу старой церкви, укрытый чьим-то пальто, из-под которого торчала перебинтованная нога. Лежать ему смертельно надоело, но и встать он пока не мог, отчего изрядно бесился.

— Как нога? — спросил я.

— Зарастёт, рана вроде чистая, — хмуро ответил он. — Но встану неизвестно когда.

— На носилках поездишь, значит, — сказал я.

— Я тебе что, индийский раджа? — фыркнул социалист. — Сам пойду. Полежу вот немного и пойду…

— Надо собрать Военный совет, — переменил тему я. — Можно, наверное, и прямо здесь. Чтобы тебе далеко не ходить.

Коннолли сверкнул глазами, ненавидя собственную слабость и немощь, но возражать не стал. Отправили адъютантов за остальными членами совета, я налил себе чаю в большую железную кружку, уселся на большой камень.

Первым подошёл Макдона, с толстой папкой в руках, за ним подтянулся Планкетт. Кент и Кларк остались в Дублине, Макдермотт пропал, скорее всего, там же. Пирс тихо подошёл и прислонился к стене, Коннолли при помощи медсестры принял полусидячее положение. Подошли ещё несколько офицеров, штабных и ротных. Я не гонялся за полной секретностью, поэтому никого не прогонял. Пусть лучше каждый солдат знает свой манёвр.

Замусоленную и изломанную на сгибах карту положили прямо на землю, придавив уголки камнями. Я на карту даже не смотрел, помнил наизусть практически всё. Куда интереснее было посмотреть на офицеров и командиров, на их настроение.

— Итак, джентльмены, доброе утро, — произнёс я, видя, что Пирс даже и не думает начинать собрание. — Том, доложи, что мы имеем в активах.

Макдона кашлянул в кулак и раскрыл папку.

— Боеспособных около восьмисот человек, — негромко начал он, погрузившись в свои записи. — Двести тринадцать раненых, разной степени тяжести. Боеприпасов на три-четыре серьёзных боестолкновения, затем придётся сражаться врукопашную. Провизии… Если урезать паёк и есть раз в день, то на неделю.

— Благодарю, Том, — сказал я. — Какие у нас новости из провинции?

Слово взял Коллинз. Без бумажки, начал перечислять по памяти.

— В Голуэе партизанят, последние сведения трёхдневной давности, держатся в городе. В Типперэри англичан вообще окружили и закрыли в казармах, те сидят и не высовываются, — сказал он. — В Корке тоже партизаны, сожгли казармы, сассенах в ответ устроили рейд по окрестным деревням. Расстреляли непричастных, там теперь вся провинция шумит.

Я кивнул. Британцы, да и Королевская ирландская полиция тоже, вели себя на острове точно как оккупационные силы, только посмеиваясь над тем, как летят им в спину бессильные проклятья старух. Ничего, отольются кошке мышкины слёзки. Теперь в спины им будут лететь пули, и чем дальше, тем больше.

— Нам тоже нужно переходить к партизанской тактике, — заявил я.

Иного выбора у нас просто не оставалось. Восемь сотен бойцов это не армия, это ерунда на постном масле, сражаться так, как привыкли здесь, широким фронтом, бросая в мясорубку боя дивизию за дивизией, просто не получится. А вот если эти восемь сотен рассеять по графству, так, чтобы мелкие отряды возникали из ниоткуда и уходили в никуда, устраивая диверсии в британском тылу, это совсем другое дело. Против этого регулярная армия беспомощна, как Винни-Пух против роя пчёл.

Именно так я всё и объяснил присутствующим.

— Значит, разбиваемся на отряды по двадцать-тридцать человек, не больше. Каждый действует самостоятельно, в своём районе, командиры выбирают цели самостоятельно, исходя из оперативной обстановки, — внимательно глядя в лица ротных и штабных офицеров, произнёс я. — Единственный общий приказ, ни при каких условиях не вступать в бой с превосходящими силами противника. Наша цель — это засады, диверсии, ночные вылазки. Земля должна гореть у бриттов под ногами.

— А как же командование? Правительство? — спросил Макдона.

— А ему есть, чем править? — ответил я вопросом на вопрос, и все заметно приуныли. — Связь держим через мёртвые почтовые ящики. Тайники, если кто не понял. Никаких личных встреч, минимум прямых контактов. Если кого-то схватят, он не будет знать, где остальные.

— Что насчёт раненых? — хрипло осведомился Коннолли.

— Придётся оставить. По деревням и фермам, где примут, за плату или из сострадания, — пожал я плечами. — Кто сможет, пойдёт с отрядами, тяжело раненые, увы, остаются. Сами понимаете.

Коннолли чертыхнулся себе под нос. Пирс молча слушал, и это было несколько непривычно, обычно на подобных собраниях он пел соловьём.

— А броневик? — спросил Нед Дейли, которому сильно понравилось драться под прикрытием «Кухулина».

— Сомневаюсь, что его удастся прокормить, но если с бензином не будет проблем, то его лучше оставить с самым большим из отрядов. Пригодится, скорее даже как психологическое оружие, пугать сассенах, — сказал я.

Я вдруг осознал, что говорю только я один, все остальные лишь задают вопросы. Внимательно слушают, кивают, мотают на ус, даже записывают. Это не было для меня в новинку, опыт на руководящих должностях у меня имелся, но переход оказался слегка неожиданным.

Когда вопросов ни у кого не осталось, а цели и задачи были распределены для каждого и мы разошлись, Шеймус внимательно посмотрел мне в лицо, словно пытаясь отыскать в нём что-то новое.

— Ты теперь за главного, ты понимаешь? — тихо спросил он.

— Понимаю, — так же тихо ответил я. — Но если что, официально меня никто не выбирал и не назначал.

— Это уже неважно, — сказал он.

Это и впрямь было неважно.

В первые двое суток после оставления Дублина мы шли на запад, петляя между деревнями и фермами, держась в стороне от основных дорог и перекрёстков. Восемь сотен мятежников расползались по округе, как саранча. Местные встречали нас по разному. Где-то без лишних слов выносили еду и воду, где-то молча захлопывали ставни, где-то делились новостями о британских отрядах, рыскающих поблизости. Один подслеповатый старик-фермер принял нас за банду разбойников и встретил с ружьём, и только зелёные мундиры на некоторых из нас убедили его, что мы не бандиты. Он долго щупал бронзовые пуговицы с арфой, а потом признался, что его внучок воюет где-то в третьем батальоне. Нашлись и общие знакомые, и свидетельства, что внучок его жив, и фермер накормил нас горячим и угостил виски.

Разделялись постепенно. В конце концов, многим было по пути, и разделяться оказалось почему-то труднее, чем я думал. Люди, прошедшие вместе через восстание, через огонь и кровь, привыкли ощущать себя частью единой военной машины, привыкли чувствовать рядом плечо товарища и выполнять приказы командования, а теперь им всем предстояло надеяться только на себя, как щенятам, брошенным в озеро. Разбросать армию по закоулкам Килдэра и Типперэри было морально тяжело, но я делал это, понимая, что если мы останемся вместе, Максвелл накроет нас за одну операцию. Рассредоточенных не накроет никогда.

Мой собственный отряд насчитывал двадцать четыре человека. Шеймус, разумеется, Коллинз, несколько человек из первого батальона, пара знакомых ребят из Гражданской армии, два сапёра с остатками взрывчатки. Доктор, которого пришлось брать с собой почти насильно, объяснив, что в моём отряде работы у него будет больше, чем в любом другом.

Первую засаду устроили на шестой день свободной охоты, в районе Килласкиллена.

Место я выбирал долго и тщательно, лично осматривая местность. Дорога соединяла Дублин и Голуэй, и здесь англичане периодически возили подкрепления, колоннами грузовиков, наплевав на все предосторожности, потому что здесь открытого сопротивления им никто не оказывал.

Участок дороги между двумя холмами, поросшими кустарником, подходил идеально. Узкое место, как бутылочное горлышко. Первая машина втянулась, получила пулю в двигатель, замыкающая получила пулю в двигатель, и сассенах оказались заперты в мышеловке. Первая засада прошла как по маслу, всего за пятнадцать минут. Перестреляли охранение, собрали трофеи, сожгли машины.

Вторая засада прошла хуже.

Не только мы учились на своих ошибках, англичане тоже. Британцы шли начеку, выставив боковые дозоры, так что нам пришлось спешно уходить в лес, без трофеев и потеряв одного бойца убитым. Англичанам тоже досталось, колонну мы всё-таки сожгли, но потом пришлось залечь на дно и тщательно разбирать, что пошло не так во время этой засады.

Грязь, холод, пустое брюхо и злость стали нашими постоянными спутниками. Даже при том, что местные очень скоро стали нам помогать.

Не потому, что прониклись идеями Республики, а потому, что англичане, прочёсывая деревни и сёла в поисках партизан, вели себя точно как будущие эсесовцы-каратели, обращаясь с населением острова не как с подданными Британской империи, а как с врагом. Жгли дома, грабили, выбивали сведения пытками, даже расстреливали особо упёртых без суда и следствия.

Мы же старались наказывать англичан за такое поведение, чем только провоцировали их искать партизан ещё активнее. Когда мы догнали и расстреляли отряд, разгромивший и спаливший ферму в Баллиндерри, слух об этом прокатился по всему графству и нам начали оставлять еду на перекрёстках. А кто-то даже брал в руки оружие и присоединялся к нашему делу.

Просто потому что народ видел, как ведут себя англичане, и что борьба продолжается.

Я порой встречался с командирами других отрядов, раз в несколько дней, меняя место встречи каждый раз. Предосторожность ещё никому не вредила, а я прекрасно понимал, что англичане готовы заплатить за мою голову очень хорошие деньги. На каждой встрече я первым делом интересовался, как дела у людей, потом уже переходил к целям и задачам. Под конец делился провизией или патронами, во-первых, чтобы создать напоследок благоприятное впечатление и запомниться щедрым, во-вторых, рука дающего не оскудеет. Командиры отрядов слушали меня внимательно, почти даже не оспаривая мои решения. Никаких голосований, никаких бурных дискуссий.

Военный совет собирался раз в неделю, чаще всего неполным составом, превратившись из органа принятия решений в дружеские посиделки. Пирс на таких встречах появлялся редко, а если и появлялся, то больше молчал и слушал. После той оплеухи он держался отстранённо и холодно, с достоинством оскорблённого поэта, но потом это прошло, хотя друзьями мы не стали. Но зато он перестал уходить в себя, и меня это полностью устраивало.

Коннолли шёл на поправку, отлежавшись в одном из католических монастырей на попечении своих идеологических противников, что изрядно веселило каждого из нас. Макдона учился действовать самостоятельно, без оглядки на авторитеты.

Больше всего меня беспокоил Планкетт.

И даже не потому, что я в чём-то его подозревал или просто недолюбливал. Джозеф Планкетт выглядел, как домашний кот, выброшенный в дикую природу к волкам и медведям.

Его здоровье, и без того слабое, пошатнулось ещё сильнее, чахотка высасывала из него остатки сил, заставляя регулярно заходиться в приступах кровавого кашля. Подкосило его даже не наше жалкое существование в глуши с ночёвками под открытым небом, а оставленный город и долгие пешие переходы. Наш доктор смотрел на него с таким видом, что сомнений не оставалось ни у кого. Сам Планкетт тоже всё это понимал. Трудно не понимать, когда каждое утро начинается с того, что ты кашляешь кровью на платок.

Случайный разговор у нас вышел… Случайно. Я обходил посты на рассвете, проверяя, всё ли в порядке у часовых, расставленных в секретах вокруг нашего ночного лагеря. На эту ночь нашим пристанищем стал заброшенный яблоневый сад на склоне холма. Планкетт сидел под одним из деревьев, завернувшись в старую шинель, и глядел на восток, где начинало светлеть небо. Над покинутой столицей. Я покосился на него, собрался пройти мимо, но он меня окликнул.

— О’Хара, — тихо позвал он.

Я остановился.

Планкетт, осунувшийся, тощий, бледный как саван покойника, молча показал мне на место рядом с собой. Я нахмурился, но всё-таки уселся на покрытую росой траву.

Некоторое время мы просто молчали, сидя рядом и глядя на светлеющий горизонт. Шелестела листва, яблони в цвету казались целиком белыми, словно покрытые снегом.

— Я был против тебя. С самого начала, — сказал Планкетт вдруг.

— Бывает, — пожал я плечами.

Зла на него я не держал. Я и сам даже не пытался это исправить. Хотя мог бы.

— И по большей части неправильно, — понуро сказал Планкетт. — Это… Это трудно признавать.

Я промолчал.

— Восстание должно было пойти по-другому, — продолжил он. — Красиво. Благородно. Я думал об этом годами. Представлял каждую деталь.

— Ожидание и реальность чаще всего не совпадают, — сказал я.

— Ну… Так и получилось, — слабо улыбнулся он. — А тут ещё ты, со своими грязными методами. Взрывами, стрельбой.

Обычно это звучало от него как упрёк. Но не в этот раз.

— Знаешь, что самое неприятное? Сработали именно они, — вздохнул Планкетт. — И поэтому мы сейчас здесь, а не в тюрьме или у расстрельного столба.

Он закашлялся, долго, лающе, в лёгких у него что-то хрипело и булькало. Я сидел и ждал, затаив дыхание.

— Проклятье… — выдохнул он, утирая губы платком. — Не думал, что скажу это тебе… Но… Извини. Я порой был не прав.

Я кивнул. Иногда это самое сложное — признать свою неправоту.

— И ты меня извини. Я порой тоже перегибал, — тихо ответил я.

Он протянул мне сухую тонкую ладонь, и я осторожно пожал её. Помолчали ещё немного, глядя на розовеющее небо.

— Иди, — сказал вдруг Планкетт. — Посты сами себя не проверят.

Я посмотрел на него, понимая, что ему уже недолго осталось харкать кровью.

— Иди, это приказ члена Военного совета, — усмехнулся он.

— Говорят, смена климата помогает… И собачье мясо… — проговорил я, поднимаясь и отряхивая мокрые от росы брюки.

— Пошёл ты, О’Хара, — фыркнул он. — Мне уже ничего не поможет, я это понимаю. Так хоть умру на родной земле.

Я ничего не ответил. Джозеф Планкетт уже снова смотрел на рассвет, закутавшись поплотнее в шинель. С видом человека, который сделал последнее важное дело перед смертью. Я ушёл.

Следующим вечером, когда мы ужинали в амбаре одного из сочувствующих фермеров, к нам прибежал посыльный от Дейли. Значит, случилось что-то неординарное, и я напрягся, увидев на пороге запыхавшегося подростка и брошенный перед амбаром велосипед.

— Мистер О’Хара… Я от мистера Дейли… Срочно… На словах, — выдохнул он, ошалевшим взглядом разглядывая амбар и наш скромный ужин.

— Говори, — нахмурился я.

— Он говорит, это правда, то есть, он проверил это через двух разных людей, один из Корка, другой швейцарец, точно правда… — торопливо забормотал посыльный.

— Да что же⁈ — рыкнул я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение вместе с ледяным комком страха.

— Немцы взяли Верден, — сказал он.

Я замер, но остальные в амбаре, кажется, даже не поняли, что в этом такого, продолжая ужинать, перешучиваться и разговаривать.

— Взяли? — переспросил я.

— Так сказал мистер Дейли, — кивнул посыльный. — Прорвали фронт, французы отступают. Говорят, уже неделю как.

Я тихо выдохнул. Ну вот и всё. Бабочка в Дублине взмахнула крылом, в Лотарингии прорвали фронт, и вся история двадцатого века теперь пойдёт по-новому.