Канарис даже пропустил мимо ушей мою оговорку с «адмиралом», сидел и пил бренди мелкими глотками, переваривая услышанное. Вряд ли он обладал необходимыми полномочиями чтобы обсуждать такие вопросы.

— Я передам вашу просьбу куда следует. Это потребует времени, — сказал наконец разведчик. — Сами понимаете, это политика, вопрос слишком тонкий.

— Понимаю, — сказал я. — Вот только времени у нас немного. Британцы давят со всех сторон.

— Поэтому мы и пришли на помощь, — улыбнулся разведчик. — Оружие и боеприпасы дадут вам продержаться ещё немного. Это то, что Германия может предоставить вам прямо сейчас.

— А признание? — спросил я.

— Это уже вопрос не военный, — как бы извиняясь, произнёс Канарис.

Разгрузку начали почти сразу, без лишних церемоний и разглагольствований. На воду спустили шлюпки, надувные лодки, от пристани потянулись все подряд. Немецкие матросы в тёмных робах принялись деловито перегружать ящики. Работали быстро, молча, слаженно, только вёсла плескали в тишине, да мужики кряхтели, ворочая тяжести.

Мы с Шеймусом принимали ящики на берегу, хватит с меня водных прогулок. Принимали и складывали прямо на пристани, а парни с батареи и ближайших постов растаскивали это по складам здесь же. Всё это напоминало выгрузку в Фените, за исключением того, что теперь работали ночью.

Я ворочал ящики с патронами, думая о том, что принял бы помощь даже от чёрта лысого, не говоря уже о кайзеровской Германии. Даже тот факт, что на Восточном фронте сейчас гибнут мои соотечественники, особой роли не играл. Глядишь, результаты Великой Войны из-за наших действий поменяются кардинально, Германии не придётся идти на унизительный мир, а один усатый ефрейтор вернётся к карьере художника, а не политика.

Канарис многое успел мне рассказать, пока мы сидели с ним в тесной капитанской каюте с трофейным французским бренди.

На Западном фронте положение было тяжёлым для обеих сторон, это я знал и так. Верденская мясорубка, будь она неладна. Что союзники, что кайзер бросали в бой новые и новые дивизии с упорством баранов, столкнувшихся на узкой тропинке, словно желали увидеть, насколько далеко готовы зайти.

И пусть даже Канарис говорил обо всём этом вскользь, осторожно, как полагается человеку его профессии, даже этого хватало, чтобы понять — Пасхальное восстание стало для кайзера настоящим подарком. Пусть мы этого и не желали, а многие ирландские парни сейчас дрались против германцев, но мы всё равно преподнесли кайзеру шанс. В масштабах мировой бойни наше восстание это ничто, маленький локальный конфликт, в том же Вердене за какой-нибудь час погибает больше народа, чем за всё время нашего восстания, но иногда даже соломинка может переломить хребет верблюду.

Мы заставили британцев снять несколько частей с фронта, переключить внимание на внутренние дела, отвлекли силы флота, вынужденные теперь вместо патрулирования Атлантики патрулировать Ирландское море. Короче говоря, серьёзно спутали карты британскому командованию. А ведь это только начало, и если мы продержимся ещё дольше, британцы будут вынуждены бросить сюда ещё больше войск, и у кайзера появится возможность полностью изменить расклад сил на континенте.

Собственно, именно поэтому Канарис и привёз нам подарки. Холодный жестокий прагматизм, никакого сочувствия делу Республики. Каждая пуля, выпущенная нами по англичанам, это пуля, которую сэкономили под Верденом. Гениально и просто.

Я, впрочем, не возмущался. На месте кайзера я поступил бы точно так же, чем сильнее горит вражеский тыл, тем веселее за этим наблюдать, а осознание того, что жертвой в этот раз стала не Россия с её Февралём, а вонючая Англия, особо грело мне душу.

Оружие привезли в этот раз чуть более приличное. Пулемёты Мадсена, патроны разных калибров, винтовки — «маузеры» и «манлихеры», отдельно пулемётные ленты, гранаты и взрывчатку. Всё это пока укладывалось на пристани, распределять по подразделениям будем позже.

Работали несколько часов, я даже взмок, несмотря на прохладу апрельской ночи. Где-то вдалеке хлопали редкие выстрелы, пахло солью, водорослями и дымом. Мыслями я всё возвращался к фигуре Канариса.

Будущий шеф абвера, человек, который создаст одну из самых могущественных разведок мира, а потом повернётся против Гитлера и закончит свои дни в концлагере. За несколько недель до конца войны. А тут он всего лишь капитан-лейтенант, едва-едва начинающий робкие шаги в своём непростом ремесле. Я не мог отделаться от мысли, что он смотрит на меня так же, как я смотрю на него, словно видит или знает обо мне что-то, что находится глубоко под маской.

Последний ящик выгрузили на пристань, лодки возвращались на места, немецкие матросы забирались по трапам. Скоро субмарины вновь уйдут под воду.

— Мы вернёмся, герр О’Хара, — пообещал Канарис напоследок. — Постараемся вернуться. Держитесь тут.

— Постараемся держаться, герр капитан-лейтенант, — сказал я. — Ауфидерзейн.

Подводные лодки погрузились в глубину залива, оставив после себя только буруны и круги на воде. Мы немного посмотрели на чёрную гладь. Словно и не было тут никаких лодок.

— Ну и денёк, — вздохнул Шеймус.

— Ну и ночка, — вздохнул я.

Канарис намекнул мне ещё кое на что, пока мы сидели с ним наедине. Дошло до меня только сейчас, после их отбытия.

Американцы всё больше склоняются к вступлению в войну, само собой, на стороне Антанты. И ни у кого не было иллюзий, что как только САСШ присоединятся к этой мясорубке, Центральные Державы будут обречены. Шансов на победу уже не будет.

Значит, и у нас, если мы хотим независимости, есть только небольшое окно возможностей, пока продолжается война на континенте и Британия вынуждена держать там все свои силы. Что мы успеем за это время, зависит только от нас. Будет это независимость или хотя бы лучшие условия для переговоров, неясно. Но ясно другое, как только Антанта победит — нам крышка.

Значит нам нужно побеждать раньше.

— Пошли, — позвал меня Шеймус. — Покемарить бы надо.

— Пошли, — согласился я.

Мы нашли себе место для сна в одном из портовых складов, на каких-то тюках ткани. Шеймус захрапел сразу же, как только коснулся головой поверхности, а вот я ещё какое-то время лежал, слушая, как в отдалении где-то бахает орудие. Потом уснул, и даже не заметил, как.

Утро подкралось незаметно и стремительно, проснулся я совершенно разбитым. Хуже, чем с самого лютого похмелья. В глаза словно насыпали песка, по телу разливалась позорная слабость. Хотелось отправить всё и всех в пекло и досыпать, но я нашёл-таки в себе остатки сил и поднялся. Шеймус уже не спал, сидел у выхода и понуро смотрел на рассвет. Над морем он выглядел особенно красиво, но оценить красоту в полной мере у меня уже не было моральных сил.

— Идти пора, — сказал он, протягивая мне немецкую галету каменной твёрдости.

А вот и завтрак.

— Спасибо, дружище, — я в свою очередь поделился с ним бренди из фляжки, а затем выпил сам.

Жить сразу стало веселее. Я одёрнул и отряхнул китель, проверил кобуру, револьвер. Порядок.

В порту уже кипела работа, но мы не стали задерживаться, направляясь прямиком к штабу. Нас, наверное, ждали ещё вчера.

Дублин просыпался медленно и неохотно, над мостовой ещё висели клочья тумана. Открывались двери домов, на баррикадах менялись часовые, выходили первые пугливые прохожие. Жизнь продолжалась.

У дверей паба, в котором временно расположился штаб, нас остановил часовой, которого я знал в лицо.

— Вас там заждались, — ухмыльнулся он, кивая в сторону двери.

Не то, чтоб это стало для меня неожиданным известием. Я хлопнул его по плечу и прошёл внутрь, чувствуя, как из паба доносится запах жареной картошки. Временное правительство изволило жрать, пусть и не полным составом.

Сидели все за одним столом, вернее, сдвинули несколько, и огромная чугунная сковорода с картошкой стояла посередине, как праздничное блюдо. На этом же столе стопками и россыпью лежали бумаги, секретные и не очень. Пирс лично раскладывал завтрак по тарелкам.

— Майкл! — воскликнул он. — Садись! Том, Джозеф, подвиньтесь.

Отказываться я не стал, не дурак же я отказываться от халявы. Сел между Кларком и Планкеттом, поближе к первому, подальше от второго.

— Ну, рассказывайте, — хрипло потребовал Кларк.

Я оглядел собравшихся. Не все из них, на мой взгляд, заслуживали доступа к сведениям такого уровня, но что знают трое, знает и свинья. Каждый тут считался доверенным лицом, случайных людей на этом завтраке не было, даже среди охраны и адъютантов. Я, впрочем, вспоминал про русских революционеров, поголовно стучавших царской охранке, и особых иллюзий не питал. Содержание этого разговора станет известно МИ-5 в самые кратчайшие сроки.

Так что говорил я кратко, опуская многие подробности и преуменьшая значимость события. Да, подлодки, да, выгрузили пригоршню патронов и полторы берданки, ушли обратно в море. О дипломатическом признании тоже упомянул, но выставил так, будто это исключительно моё наглое требование. Невозможное.

— Что-что вы у них потребовали? — поперхнулся наш вождь.

— Признания независимости республики, — хватая ложкой горячую картошку, повторил я. — Не думаю, что это сработает, но он обещал передать своему начальству.

— Вас нельзя подпускать к дипломатии на пушечный выстрел, О’Хара, — проворчал Кент. — Своей неимоверной наглостью вы можете испортить всё впечатление.

Я изобразил на лице фальшивую улыбочку. Не то чтоб он сильно заблуждается.

— Если нас всё-таки признают… — хмыкнул Кларк. — Это многое изменило бы.

— Скорее они будут кормить нас завтраками, покуда мы полезны им против англичан, — спустил всех на землю Джеймс Коннолли. — Как только война на континенте так или иначе разрешится, мы перестанем их интересовать.

— Значит, нужно действовать быстро, — сказал Пирс. — Закончить всё до того, как мы останемся один на один с британцами.

Он отодвинул от себя пустую тарелку, промокнул губы салфеткой, словно на светском приёме, встал, прошёл к окну, посмотрел на утренний Дублин. Видно было, как мысли проносятся у него в голове одна за другой. Прибытие подлодок его заметно воодушевило.

— Груз раздать подразделениям немедленно, — приказал он. — Командиры пусть предоставят сведения об оснащённости своих батальонов, на основании этого раздать.

— Сделаем, — ответил Макдона.

— Ещё кое-что. Мне дали понять, что Америка скоро может вступить в войну. На стороне Антанты, разумеется, — сказал я, наблюдая за реакцией всех присутствующих.

Кларк скривился так, словно лизнул клеммы аккумулятора, Коннолли негромко выругался, Планкетт вздохнул и закатил глаза к небу. Пирс заложил руки за спину, продолжая смотреть в окно.

— Значит, времени у нас ещё меньше, — задумчиво произнёс он.

— Именно, — сказал я.

Мы ещё немного обсудили диспозицию, распределение груза, ротацию подразделений и прочие детали, пока нас не прервал стук в дверь. На пороге показался часовой.

— Мистер Пирс? К вам мистер Диллон. Говорит, срочное дело, — сказал он, чуть смущаясь.

— Ведите его сюда, Патрик, — сказал Патрик Пирс.

Как по мне, я держал бы этого хлыща подальше вообще от любых органов власти. Меня, к сожалению, никто не спрашивал. Джон Диллон, впрочем, везде пролез бы без мыла.

Диллон влетел к нам с видом человека, спешащего на пожар, остатки волос взъерошены, очки набекрень, взгляд ошалевший. Впрочем, увидев, что Пирс здесь не один, он быстро собрался, поправил костюм, галстук и положил шляпу на сгиб локтя.

— Рад видеть вас всех в добром здравии, джентльмены, — произнёс он.

Планкетт нервно кашлянул. Диллон это проигнорировал.

— Хорошо, что вы все здесь, это сильно упрощает дело, — продолжил он.

— Какое дело, Джон? — спросил Пирс. — У нас мало времени для куртуазности, прошу ближе к сути.

Диллон заморгал, открыл рот, закрыл, окинул нас всех решительным взглядом.

— Британское командование предлагает переговоры, — хорошо поставленным голосом громко произнёс он, решив, что не стоит тянуть кота за яйца.

В пабе повисла тишина, звенящая. Я поскрёб ложкой по сковородке, резкий неприятный звук заставил всех поморщиться.

— Тут зажарка осталась, — невозмутимо произнёс я.

Диллон посмотрел на меня так, словно я испортил ему всё веселье и не дал насладиться триумфом его дипломатических усилий.

— Переговоры? — хмыкнул Кларк. — На каких условиях?

Джон Диллон вскинул подбородок, снова принимая пафосную позу.

— Официальные переговоры, с делегацией от Временного правительства Ирландской Республики, — произнёс Диллон. — На нейтральной территории, с гарантиями безопасности для делегатов. Всё честь по чести.

— Дерьмо в красивой обёртке, иначе говоря, — сказал я, не скрывая своего презрения.

— Помолчите, Майкл! — оборвал меня Пирс. — Джон. Какое место они предлагают?

Парламентарий купался во всеобщем внимании, как свинья в навозе. Наслаждался и лакомился.

— Церковь святого Варфоломея на Клайд-роуд, — назвал он. — Можно и другое место, это не окончательный вариант.

Я знал этот район. В моём времени это был дипломатический квартал с посольствами самых разных стран, от США до Кении. Далековато от наших позиций, на самом деле. Внутри, где-то между желудком и сердцем, начал пульсировать ледяной комок нехорошего предчувствия.

— И когда они хотят с нами встретиться? — задумчиво спросил Пирс.

Его, судя по всему, ничего не смущало. Он, как тетерев на току, ничего больше не видел и не слышал, возможные переговоры занимали всё его внимание, ведь как же, сам британский барин возжелал поговорить на равных.

— Сегодня во второй половине дня, — улыбнулся Диллон. — Как видите, утро уже началось, но со стороны англичан не прозвучало ни единого выстрела. Своего рода жест доброй воли, в знак расположенности к переговорам.

Я не удержался и фыркнул. Видал я такие жесты в гробу и в белых тапочках. Диллон вновь покосился на меня, но ничего не сказал.

Пирс повернулся к остальным, посмотрел на каждого в поисках поддержки. Макдона молча развёл руками, но его мнения всерьёз никто и не спрашивал, Коннолли покачал головой. Кларк задумчиво теребил усы. Я сидел, сложив руки на груди.

— Переговоры на равных… Это шанс, определённо, — сказал Пирс.

— На что? — хмыкнул Кларк.

— На признание республики, — вместо нашего лидера ответил Диллон.

Даже интересно, что пообещали ему англичане за посредничество.

— Да это ловушка, — устало произнёс я.

— Майкл, нельзя сходу отбрасывать такие предложения, — сказал Пирс. — Другого может и не быть.

— Нельзя соглашаться на такую глупость, джентльмены, — сказал я. — На какой результат вы вообще рассчитываете? Что Максвелл извинится, отведёт войска и подарит вам свою шпагу? Не смешите меня.

— Это даст нам ещё немного времени, — резонно заметил Макдона.

— Им тоже. Пока мы будем заняты болтовнёй, выборами делегатов и прочей хернёй, Максвелл перегруппирует войска, подведёт резервы и вдарит со всей силы, — сказал я.

— Думаешь, нарушат гарантии? — хмыкнул Коннолли.

— Может, и не нарушат, — пожал я плечами. — Делегатов, возможно, не тронут. Но ничего не мешает ему затянуть переговоры и атаковать подразделения, оставшиеся без командования.

— Это лишь ваши предположения, основанные исключительно на ненависти к Великобритании, — холодно процедил Диллон.

— Основанные на опыте и здравом смысле, — посмотрел я ему в глаза. — Нет, скажите мне, чего вы ждёте от этих переговоров? Признания в составе Британской Империи? Статус доминиона? Самоуправления с британским наместником? Диллон, вам предложили должность наместника за посредничество?

Парламентарий вспыхнул.

— Выведите этого человека, прошу вас, — попросил он Пирса, стараясь совладать с эмоциями. — Иначе я вынужден буду уйти и сообщить, что Временное правительство решительно отказывается от любых переговоров. Генерал Максвелл в таком случае обещал действовать максимально жёстко. Не считаясь с потерями.

То есть, теперь ещё и шантаж пошёл в дело.

Я поднялся со своего места, улыбнулся, окинул всех пристальным взглядом.

— Надеюсь, вы примете верное решение, джентльмены, — сказал я. — Пользуясь случаем, напомню одну поговорку. Если два соседа дерутся, накануне у одного из них побывал сассенах. Не верьте ни единому слову этого человека. Всего хорошего.

И вышел, не обращая внимания на оклики и просьбы.