Они всё-таки поехали. Посовещались ещё какое-то время без меня, приняли решение и грузились теперь в автомобили, захваченные ещё в начале восстания. Лично Патрик Пирс, Джеймс Коннолли, Томас Макдона и присоединившийся к делегации Джон Диллон в роли провожатого.

Кларк ехать отказался наотрез, заняв позицию, близкую к моей, что за одним столом с английской военщиной он сидеть не станет. Никто его не осуждал, после стольких лет в британских тюрьмах его отношение к Англии уже было не изменить. Кент предпочёл остаться с батальоном, Планкетт сослался на недомогание и кучу работы и тоже остался в штабе.

Я сидел на тротуаре на пустом ящике и хрустел галетой, равнодушно глядя на тарахтящие автомобили. Пирс перед отъездом подошёл ко мне с видом человека, собирающегося попросить в долг до получки, просрочив все прошлые платежи.

— Майкл, — смущённо произнёс он, и я поднял на него тяжёлый взгляд. — Я понимаю ваше недовольство.

— Не уверен, что понимаете, — сказал я.

— Нет, правда… Но одним только военным путём ничего не решить, переговоры нужны, — сказал он, убеждая скорее себя самого, а не меня.

— Как скажете, мистер Пирс, — согласился я.

Хотя единственной формой переговоров с британцами я хотел бы видеть их капитуляцию.

— И я хотел бы попросить вас пока воздержаться от любых форм активных действий, — сказал Пирс.

Я усмехнулся, посмотрел ему в лицо.

— Даже если наши уважаемые партнёры изволят атаковать? — спросил я.

— Если они атакуют, действуйте по ситуации. Но сами никого не провоцируйте, — чуть поразмыслив, ответил Пирс. — Лучше займитесь распределением груза от наших друзей.

Хочет удержать меня подальше от передовой, на складах. Спасибо, что не заставляет считать грязное исподнее. Понятно.

— Яволь, хер главнокомандующий, — бросил я. — Сколько у нас времени до того, как Максвелл начнёт действовать?

— Понятия не имею, — сказал Пирс.

— Чудесно, — проворчал я.

Он посмотрел на меня ещё раз, ничего не ответил, отошёл к машине и приказал водителю ехать. Собственно, все остальные ждали только его отмашки.

Я посмотрел вслед уезжающим автомобилям, пока они не скрылись за поворотом, а затем встал и пнул ящик так, что он подлетел и врезался в стену паба. Часовые вздрогнули и покосились на меня. Из паба вышел Том Кларк, посмотрел на меня, флегматично вытряхнул папиросу из портсигара, закурил.

— Чего злишься? — хмыкнул он, глядя, как я гневно сжимаю кулаки. — Хотят на цыпках перед ними скакать, пусть скачут. Иногда надо позволить людям самим наступить на грабли. А то не дойдёт.

— У нас нет права на ошибки, — возразил я.

Старик усмехнулся. А я вдруг подумал, что даже если восстание победит и Ирландия завоюет свободу, всё равно останутся люди, пресмыкающиеся перед британским барином, даже если на словах они утверждают обратное. И никуда от этого не деться.

— Ты слишком строго относишься к людям. И к себе тоже, — сказал Кларк.

Я выразительно посмотрел на него, не скрывая скепсиса. Собственно, этим я и занимаюсь здесь всё это время, исправляю чужие ошибки, и мне не хотелось совершать новые.

— На войне выигрывает тот, кто ошибается предпоследним, Майкл, — пыхнул он папиросой. — А совсем без ошибок… Не получится так. Ни одно восстание в истории не прошло так, как задумано.

— Это не значит, что не надо пытаться делать сразу хорошо, — кисло ответил я.

Он в некотором роде тоже прав, и я это понимал, но принять всё равно не мог. Когда кто-то рядом со мной пытается сунуть пальцы в розетку, я буду пытаться его остановить.

— Может, нормально всё пройдёт, — вышел из паба Шеймус, держа в руке полупустую кружку. — Зря ты так сразу.

— Не пройдёт, — отрезал я.

— Дык, а что тут сделаешь-то, — пожал плечами друг.

Я поморщился. От Маккормика это звучало как упрёк.

— Иди лучше проветрись, Майкл, — посоветовал Кларк. — Тут и без тебя справятся.

Я хмуро посмотрел на обоих, на часовых, на ближайшую баррикаду. Ладно, боевых действий всё равно пока не предвидится, если, конечно, верить словам Диллона. Проветриться и в самом деле не помешает. Собраться с мыслями, сменить обстановку.

— Ага, — сказал я, возвращая ящик на место. — Пройдусь.

Утро выдалось тёплым, близился май, природа оживала и расцветала, отовсюду пробивалась молодая листва. Даже когда вокруг рвутся снаряды и льётся кровь, природа живёт по своим законам.

Я прошёл через баррикаду, кивнул знакомому часовому, попинал пустую консервную банку по мостовой, словно прогуливающий уроки мальчишка. Зашёл в переулок за углом, просто чтобы постоять в тени и тишине.

Тут-то я её и увидел.

Эбби О’Ши сидела на ступеньках крыльца бывшей аптеки, разграбленной теперь подчистую, с блокнотом и карандашом в руках. Изгрызенный карандаш порхал по бумаге, она что-то быстро писала, даже не замечая моего приближения. Она была без своей неизменной шляпки, светлые волосы убраны назад, но пара прядей выбилась, и она то и дело нетерпеливо заправляла их за ухо, не отрываясь от записей. На ней был мужской пиджак с чужого плеча, из-под которого виднелся ворот белой рубашки. Пластырь под глазом куда-то исчез, осталась только чуть желтоватая отметина.

Я остановился.

— Мистер О’Хара, — сказала она, и карандаш замер над последней строчкой. — Вы снова меня преследуете, не так ли?

Я не нашёлся с ответом.

— Меня выгнали проветриться. Просто шёл, куда глаза глядят, — признался я.

— Кто выгнал? — деловым тоном осведомилась она.

— Кларк, — ответил я.

— Значит, приказы вам отдаёт Кларк? — спросила она.

— Это уже допрос или ещё беседа? — хмыкнул я, усаживаясь рядом с ней.

Эбби покосилась на меня не слишком довольно, но промолчала. Я заглянул в её блокнот, пытаясь понять, что она такое записывает.

— Пишу статью. Для «Республики рабочих», — заметив мой интерес, сказала она. — Газета уже не выходила чёрт знает сколько времени. Зато материала уже накопилось на целый спецвыпуск.

— А мне вот пока не до газетных статей, — улыбнулся я. — Хотя мистеру Майклу Джексону точно есть, что сказать на публику.

Помолчали немного, слышно было только скрип карандаша по бумаге и пение какой-то птички на чердаке напротив. Даже это молчание действовало на меня как успокоительное, удивительным образом заставляя забыть о проблемах, военных делах, организации снабжения, обороне и всём остальном.

— А мистеру Майклу О’Харе есть, что сказать? — спросила вдруг она.

— На публику или в приватной беседе? — уточнил я.

— Без разницы, — сказала Эбби.

— Гм… Да, пожалуй, есть, — после короткой паузы ответил я.

— Ну так говори, — сказала она.

Я промолчал.

— Вот вечно вы, мужчины, так, — раздражённо буркнула Эбигейл, не дождавшись признания.

А я понимал, что могу неосторожным словом или делом разрушить её жизнь, революционная борьба никак не вяжется с личной жизнью. Мы воюем с англичанами, стоя на пороге гражданской войны между собой, и любовь сюда никак не вписывается. Что мои враги, нынешние или будущие, смогут использовать Эбби как рычаг давления на меня, что обстановка не располагает… А, к чёрту.

— Я просто боюсь за тебя, Эбигейл, — тихо сказал я. — Со мной рядом опасно. Я хочу быть с тобой, но…

— Дурак ты, Майкл, — фыркнула она и повернулась ко мне.

В зелёных глазах девушки снова плясали озорные искорки, и я не удержался. Потянулся к ней и поцеловал снова, а она ответила на поцелуй с нежностью первого весеннего цветка. Время словно замерло и пошло вновь, лишь когда она отстранилась.

— Опасно с ним… Этому дружку твоему, дуболому, как его, Маккриди? Ему, значит, не опасно? — наигранно возмутилась Эбби.

— Маккормик. Его зовут Шеймус Маккормик, — поправил я. — Этот дуболом сам за себя может постоять, и я бы не рискнул выйти против него в драке.

— Пулям всё равно, хоть здоровяк, хоть хлюпик, — вдруг помрачнела она. — Я видела…

За эти несколько дней мы все успели насмотреться на смерть. Так что я поспешил сменить тему.

— Там, у замка… Перед штурмом. Я не думал ни о чём, — сказал я. — Просто сделал то, что хотел сделать уже очень давно. Чтобы не жалеть ни о чём, если бы нарвался на пулю. Если это было неуместно или невежливо, прошу прощения за манеры. Но не за сам поцелуй.

Она тихонько засмеялась.

— Ты странный человек, Майкл, — сказала она. — Иногда я думаю, что ты приехал откуда-то издалека, где всё устроено совсем не так. Говоришь странные вещи, которые здесь никому и в голову не придут, делаешь странные вещи, которые никто не делает.

— Я из Килмаканога, — сказал я.

— Ага, — фыркнула она. — Конечно. Из Килмаканога.

— Там красиво, — сказал я, вспоминая родные места Майкла. — Не так, как здесь. Холмы в тумане.

— Ты кто угодно, Майкл, только не деревенщина, — улыбнулась Эбигейл. — Иногда можно даже подумать, что ты из аристократов. Держишься не так, как все. Я репортёр, я всё подмечаю.

Я только пожал плечами в ответ. Но смутная тревога промелькнула где-то на краю сознания, подметила она — подметят и другие. Сколько бы я ни пытался остаться в тени.

Помолчали ещё немного, слушая, как на ближайшей баррикаде сержант витиевато ругает бойца за потерю форменной кепи. Кое-что в армии неизменно в любую эпоху.

— Как думаешь, скоро всё закончится? — спросила вдруг Эбби.

— Рано или поздно кончится, — пожал я плечами.

— Я много думала. О будущем, — сказала она.

— Я тоже много думаю о будущем, — вздохнул я.

— Как считаешь, всё получится? — с надеждой в голосе спросила она.

— Рано или поздно получится, — сказал я, вспоминая, в какую бледную тень себя прежней превратилась Британия. — Мы освободимся, Индия освободится… Канада, Австралия, Африка… Может, не сразу, но всё получится.

Эбби тихонько вздохнула, и я осторожно приобнял её за талию. Она поёжилась, но не отстранилась, наоборот, только прижалась чуть ближе. Я почувствовал, как внутри поднимается тёплая волна нежности, желание защитить Эбби, уберечь от всего окружающего насилия и ужаса. Я вздохнул и зарылся лицом в её волосы, вдыхая аромат типографской краски и цветочных духов, Эбби вздрогнула от неожиданности, отложила блокнот с карандашом.

— Майкл… — прошептала она.

— Молчи. Не говори ни слова, — тихо сказал я и закрыл её рот поцелуем.

Она снова ответила, гораздо охотнее первого раза, я, не прерываясь ни на мгновение, встал вместе с ней и потянул её внутрь разграбленной аптеки. Там всё и случилось, на крепкой дубовой стойке аптекаря. Быстро, сумбурно, в порыве страсти, так, словно мы оба куда-то спешили или боялись не успеть до очередной атаки англичан. Мерзавцы умели выбирать самый неподходящий момент.

Уже после, усталые, но довольные, мы лежали в обнимку на этой же стойке. Было тесновато, жёстко, я ногой упирался в кассовый аппарат, но в целом меня всё устраивало.

— Знаешь, — выдохнула Эбби. — Я социалистка, я феминистка, я привыкла быть сильной. А с тобой… Не получается. С тобой я себя чувствую маленькой беспомощной девочкой. И самое страшное, что мне это нравится.

— Иногда можно себе позволить, — ответил я.

— Наверное, — сказала она.

Какое-то время просто лежали и ворковали ни о чём, о всяческих пустяках, позабыв о революции. Казалось, можно лежать так целую вечность, но чуть погодя Эбби шлёпнула меня ладошкой по волосатой груди.

— Отвлёк меня от работы, негодяй! — воскликнула она шутливо. — И у тебя тоже работы полно! Шёл бы в свой порт, нет же, почуял меня, нашёл!

— А про порт я тебе не говорил, — задумчиво произнёс я.

Не то чтоб я не доверял Эбби, но это ещё один классический способ работы разведчиков, наряду со спаиванием клиента. Классическая «медовая ловушка».

— Нетрудно догадаться, — фыркнула она. — Я репортёр, я всё подмечаю. Знаю всё, даже если мне не докладывают.

— Что ещё интересного ты знаешь? — спросил я.

С ответом она помедлила, подбирала слова.

— Интересного? Даже не знаю… О! На заводе «Гиннесса» парни из батальона Кента строят себе броневик, представляешь? — сказала она.

Всю мою подозрительность как рукой сняло.

— Броневик? На пивном заводе? — удивился я.

— Угу, — покручивая локон, ответила она.

— Интересно… — протянул я.

Мне бы тоже, пожалуй, не помешал броневик. Выступать с него на Финляндском вокзале. Или использовать для прорыва. Пулемёты, спасибо кайзеру, у нас теперь имеются.

— Ты уже опять мыслями где-то далеко, — снова шлёпнула меня по груди Эбби.

— Виноват, — шутливо буркнул я.

Она была права, я снова думал о делах, а не о лежащей рядом красивой девушке.

— Ладно, мне тоже пора за работу, — вздохнула она, чмокнула меня в губы и ловко выскользнула из моих объятий.

— И мне пора. Пирс выдал задание перед отъездом, — сказал я, тоже начиная собираться.

— Какое? — поинтересовалась она.

— Считать портянки на складах, — кисло произнёс я.

— Дело, достойное героя революции, — хихикнула она. — Иди, герой.

Я пошёл.

Сначала вернулся ко временному штабу, в паб. От былой ярости не осталось и следа, наоборот, настроение теперь было дебильно-приподнятое, что не укрылось от моих соратников. Шеймус, сидевший в пабе с кружкой щедро разбавленного пива, ухмыльнулся, завидев моё лицо.

— Ты, смотрю, времени зря не терял? — гоготнул он.

— Не понял? — хмыкнул я.

— Зато мы всё поняли, — заржал он, и ещё несколько бойцов заржали вслед за ним.

Ругаться с ними даже не хотелось, я тоже коротко посмеялся.

— Пора за работу. В порт, — сказал я.

— Опять работа? — протянул Шеймус. — Пошли.

В порту работа кипела с самого раннего утра, О’Ханрахан, его бойцы и присоединившиеся к ним ребята из Гражданской армии усердно наводили порядок в той куче ящиков, что мы выгрузили ночью. Помечали мелом, откладывали в разные стороны, сортировали. Патроны к патронам, стволы к стволам. Оставалось только распределить груз и доставить на позиции батальонов.

Мысль о броневиках меня так и не отпускала. Настолько, что едва мы дошли до береговой батареи, я схватил одного из мальчишек-посыльных за рукав.

— Малой! Найди О’Рахилли, скажи, что О’Хара запрашивает информацию по имеющимся в наличии грузовикам и автомобилям. Понял? Сколько у нас их есть, — сказал я.

Веснушчатый паренёк, увешанный гранатами, как новогодняя ёлка, понятливо кивнул, повторил то, что нужно спросить, и убежал к штабу. Грузовики и для перевозки боеприпасов понадобятся, но я хотел убить двух зайцев сразу.

А затем мы занялись распределением кайзеровских подарков, перешучиваясь на эту тему, что тем, кто плохо себя вёл в этом году, вместо винтовки достанется кусок угля. Это, впрочем, оставалось только шуткой, я исходил из военной необходимости, а не из личных симпатий или политической обстановки. Усилить в первую очередь там, где оборона тоньше всего, что-то отправить в резерв, что-то заменить. Россыпь калибров вносила целую кучу путаницы, и это приходилось учитывать. Ей Богу, я предпочёл бы снова таскать эти ящики на своём горбу, а не выдумывать, сколько каких патронов куда отправить, чтобы в бою потом никто не оконфузился. Голова разболелась почти сразу.

Взрывчатку распределяли в последнюю очередь, и почти вся она отправилась на склады подальше от переднего края обороны. Ещё несколько ящиков отправилось на запад, к железнодорожной станции, с приказом не трогать до особого распоряжения.

Спокойно всё закончить и вывезти не получилось. Около полудня прибежал посыльный от Пирса с коротким сообщением, что делегация добралась, ждут начала переговоров, что снова заставило меня скрипеть зубами от злости, а чуть погодя ко мне подошёл О’Ханрахан, обеспокоенный и нервный.

— Майк, иди-ка посмотри, — сказал он. — Там дымы.

Я оторвался от бумаг, положил их на пустой патронный ящик, придавил револьвером, чтобы весенний бриз не разметал их по всему порту. Подошёл к командиру батареи, молча взял у него бинокль.

Сразу разглядеть не получилось, но когда он указал мне, куда смотреть, я наконец увидел большую тёмную тень. С длинными орудийными стволами, с высокими трубами, изрыгающими чёрный дым, с белыми бурунами перед форштевнем. С толстой бронёй и хищными обводами.

Броненосный крейсер Его Величества шёл в Дублинский залив.