Я, обалдевшая от признаний Глеба, так долго прихожу в себя, что Максимка сладенько засыпает.

Максим широко зевает, показывая розовые дёсны. Его глазки начинают слипаться, веки тяжелеют. Он трёт лицо кулачком, потом хватает Глеба за палец и замирает с зажатой в кулаке чужой фалангой.

Глеб не выдёргивает руку.

Смотрит, как Максим медленно моргает, как его дыхание становится глубже, ровнее.

Глеб аккуратно перекладывает Максима на руках, прижимает к груди. Мой сын всхлипывает во сне, дёргает ножкой, а потом его лицо разглаживается. Губки приоткрываются, пальцы разжимаются.

Когда он тихо причмокивает во сне, я, наконец, прихожу в себя.

— Ты дурак? — спрашиваю я Глеба.

И опять ошарашенно замолкаю.

Он смотрит на меня непростительно спокойно и умиротворённо, будто познал все тайны этого грешного мира.

Будто он действительно, наконец, осознал истину, и эта истина во мне.

— Немного обидно, что ты от радости не плачешь и не целуешь меня с ответными признаниями, — Глеб улыбается и осторожно покачивает Максима, — но я ожидал, что ты вряд ли обрадуешься.

— Ты просто бредишь, — отмахиваюсь я от него и начинаю взволнованно ходить по гостиной, не в силах контролировать себя.

Глеб тем временем встаёт с Максимом на руках и выходит из гостиной, словно знает, где искать детскую.

Я следую за ним.

— Глеб, у тебя просто кризис среднего возраста, — говорю я.

— Думаешь?

— Определённо, — шепчу я, — вот у тебя крышу-то и сорвало. Тебе надо немного успокоиться, и тебя обязательно отпустит.

Глеб сворачивает в сторону спальни. Заходит, с интересом оглядывается и не находит детской кровати.

Разворачивается, и я преграждаю ему путь.

— А ещё ты вполне можешь вернуться к Насте.

— Нет, — строго говорит он и решительно обходит меня.

— Да ладно! — восклицаю я шёпотом. — Я тебе, как женщина, скажу, что, конечно, придётся непросто, но ты вполне сможешь добиться её прощения.

Глеб останавливается и оглядывается на меня:

— То есть ты можешь принять обратно Никиту.

— Нет! — охаю я. — Он перешёл все границы!

— Как и Настя, — Глеб пожимает плечами.

Глеб продолжает путь. Сворачивает налево и шагает к двери детской. Шепчет Максимке:

— Наверное, твоё логово тут.

Он заходит.

Останавливается у кроватки, наклоняется. Аккуратно опускает Максима на матрасик. Поправляет одеяло на его груди.

Я стою в дверях.

Он распрямляется, смотрит на моего спящего сына. А потом он улыбается, и эта улыбка слишком отцовская, слишком искренняя, слишком невозможная для мужчины, которого ничего не связывает с моим сыном.

Пальцами касается лба Максима, проводит по пушистым волосикам.

Потом поворачивается ко мне.

И я отступаю.

Я не понимаю, что происходит.

Глеб отходит от кроватки и шагает ко мне. Я пячусь в коридор спиной вперёд, не спуская взгляда с Глебом.

Это плохо.

Нам нельзя оставаться один на один. Опасно.

Глеб закрывает дверь с тихим щелчком и смотрит на меня исподлобья несколько секунд. Я непроизвольно сглатываю и заправляю выбившуюся прядь за ухо.

— Ты очень красивая, Марго, — говорит Глеб.

От его хриплого голоса у меня мурашки по всему телу пробегают, а затем к лицу поднимается жар, и я вновь отступаю на несколько шагов.

— Уходи.

— Я поэтому и остановился, Марго, — продолжает Глеб наступать, — перестал по бабам бегать. И меня ведь не тянуло после тебя. Я не хотел других… потому что в голове была только ты. Весь этот чёртов год.

— Ну… что за глупости, — криво усмехаюсь я, — взрослый мальчик, а верит в любовь с первого взгляда.

А сама уже вся красная и дышу тяжело, но соглашаться с Глебом о том, что в мире возможна любовь с первого взгляда, не хочу.

Не хочу соглашаться, что та встреча была неслучайной в круговороте самообмана, лжи, предательств и разочарований.

— Может, — Глеб ещё на шаг ближе, — мы с тобой были вместе в прошлой жизни, а в этой… немного потерялись по пути друг к другу.

У меня от его слов выступают слёзы, потому что так долго мы шли друг к другу. Так долго, что лучше бы и не встречались вовсе.

Ведь это больно осознавать, что столько лет мы прожили не с теми и не так.

Я прижимаюсь спиной к холодной стене.

Глеб подходит вплотную.

От него волнами исходит горячее, живое, мужское тепло, от которого кружится голова и слабеют колени.

Он медленно и осторожно поднимает руки, будто боится спугнуть меня.

Кончиками пальцев касается моего лица.

Его ладонь ложится на линию челюсти и чуть запрокидывает моё лицо вверх.

Я смотрю в его глаза.

— Это всё неправильно, Глеб, — шепчу я. — Мы не должны были встречаться.

— А мы встретились.

Он дышит мне в губы. Его выдохи касаются моей кожи, моих губ, и я задерживаю дыхание, чтобы не вдохнуть их. Потому что если вдохну… то всё.

Пропаду.

— И это неправильно, — повторяю.

Он давит подушечкой большого пальца на мою нижнюю губу, проводит к уголку рта, но не целует.

— Тебе просто теперь надо привыкнуть к этой мысли, что у тебя есть я.

Потом его ладони скользят с моего лица на шею.

Он гладит меня. Мягко, нежно, кончиками пальцев проводит по ключицам, по яремной впадинке. Он целует меня в лоб. Он задерживается так на несколько секунд. Я чувствую его дыхание на своей коже, чувствую, как напряжено его тело, как он сдерживается из последних сил.

Он дрожит.

Эта дрожь передаётся мне через его пальцы на моей шее, через его губы на моём лбу.

Неужели не сорвётся? Ведь я опять не оттолкну его, не смогу…

— Нам надо разобраться с нашими разводами, — на выдохе он прижимается щекой к моему виску. Его щетина колет и царапает кожу. — А потом… ты уже никуда не денешься от меня.

Глеб отстраняется. Зрачки его расширены, ресницы вздрагивают.

Я не моргаю, а он подмигивает и убирает руки с моей шеи.

— Ты всё ещё чужая жена, а я чужой муж, — отступает. — Да, есть в этом что-то неправильное, не буду спорить.

Затем он решительно уходит, скрывается в прихожей. Я слышу, как захлопывается дверь, и медленно сползаю по стене на пол.

— Не уходи…

Но он уже не слышит меня.