Ольга деловито расхаживает по гостиной, будто она уже здесь хозяйка. Чёрные брюки в обтяжку, шёлковая блузка цвета слоновой кости, волосы распущены и падают на плечи тяжёлой волной. В очередной раз удивляюсь тому, какая она красива и какая дура.

Я стою у окна, а в дверях гостиной, у самого косяка, замер Никита.

Он не решается зайти внутрь. Стоит в тени, прислонившись плечом к дверной раме, и исподлобья наблюдает за своей любовницей. На нём серая футболка с коротким рукавом, джинсы и черные носки. Побрился, причесался…

Смотреть на него без отвращения я не могу.

Ольга останавливается возле телевизора.

Она придирчиво разглядывает тумбу под ним, проводит пальцем по деревянной поверхности, поднимает руку и смотрит на подушечку — нет ли пыли. Совсем охамела

— Ну, тут определённо надо будет всё менять, — бросает она через плечо Никите.

Он молчит.

Ольга разворачивается ко мне.

Её глаза с вызовом. Она скрещивает руки на груди. Явно пытается сейчас меня по-женски задоминировать, а мне всё равно на эти жалкие попытки.

— Что из техники остаётся? — спрашивает она тоном, не терпящим возражений.

Я медленно отклеиваюсь лбом от стекла.

Спина затекла от долгого стояния, и я незаметно прогибаюсь, разминая позвонки.

— Я заберу с собой только аэрогриль. На даче он мне не помешает, — хмыкаю отстранённо. — Остальное останется вам.

Ольга вскидывает бровь.

Она медленно окидывает меня с ног до головы презрительным, высокомерным и уничижительным взглядом. Будто рассматривает что-то липкое и мерзкое.

Смешная такая. От милой глупой женщины, которая хотела подружиться с умирающей женой любовника ничего не осталось.

— Техника новая, — она поворачивается к Никите. — Её трогать не будем.

Подходит к нему. Останавливается вплотную, пробегает пальчиками по его напряжённому плечу. очень собственнический жест, который должен сделать мне больно, но я ничего не чувствую.

— А остальное придётся менять, — она вздыхает. — Мне не нравится мебель, не нравятся обои.

Никита продолжает молчать.

Только желваки ходят на скулах.

Он выходит из гостиной первым. Кидает на меня недовольный, злой взгляд, в котором я читаю всё: и ненависть, и обиду, и желание сделать мне больно. Потом гостиную покидает Ольга, и я следую за гостями.

Ольга сворачивает на кухню.

Она проводит ревизию быстро, -о-хозяйски. Открывает шкафчики, заглядывает внутрь, морщит нос. Потом переводит взгляд на фартук над столешницей: белая плитка с голубыми вставками.

— Фу, какая безвкусица. — фыркает она. — Устарело лет на десять.

Я молчу.

Потом Оля направляется в коридор.

Заглядывает в ванную и цокает языком.

В туалет — даже не стесняется.

А потом они с Никитой бессовестно и нагло шагают в сторону спальни.

— Господи, — раздаётся голос Милы.

Я оглядываюсь.

Она стоит в дверях детской. Максима держит на руках. Волосы у неё собраны в небрежный пучок, на лице нет макияжа, и она ужасно похожа на меня в её возрасте.

Максим смотрит на Никиту своими огромными глазами, но не тянет к нему ручки и не улыбается.

— Совести у тебя никакой, — Мила смотрит в упор на Ольгу. — Постеснялась бы.

Никита замирает на полпути к спальне.

Он медленно поворачивается к дочери.

— Замолчи и не лезь, — презрительно кидает он. — Она теперь будет тут хозяйкой.

Максим на руках у Милы поджимает губки. Сердито и насупленно наблюдает за Никитой. И ведь не плачет, будто понимает, что происходит.

А Никита… Игнорирует Максима. Будто его не существует. Какой контраст на фоне улыбчивого и нежного к моему сыну Глеба!

Из детской вперёд, к Никите, вышагивает Саша. Он просто появляется из полумрака комнаты молчаливый, угрюмый и с горящими глазами. Он закрывает своей широкой грудью Милу и Максима. Смотрит на моего почти бывшего мужа исподлобья, и его лицо кажется мне сейчас жёстким, взрослым, неузнаваемым.

Юноша повзрослел за эту неделю на даче. Теперь он мужчина.

— Не нарывайся, — глухо говорит он.

Никита останавливается.

Мой муж и мой будущий зять меряются взглядами.

Никита хмурится и криво одними уголками губ усмехается, но в глазах нет веселья.

— Да не повезло твоей матери с таким сыном-предателем, — бросает он.

А потом оборачивается через плечо на меня.

Смотрит, скалится и смеётся. Коротко, отрывисто, как собака лает.

— Надо же, тебе удалось всё выставить так, будто это ты жертва, — он качает головой, и в его голосе кипит злоба. — И опять все тебя жалеют. И опять все на твоей стороне.

— Маргарита, — тихо спрашивает Саша, — можно я ему в жбан несколько раз вдарю для профилактики?

Я улыбаюсь.

— Да оставь ты болезного.

Ольга выходит из спальни.

Она недовольно кривит губы и подходит к Никите, встаёт рядом, хватает его за локоть.

— В спальне всё меняем, — резюмирует она. — Я точно не смогу спать на кровати, на которой вы… — она запинается, стреляет в меня взглядом, — спали вместе.

Она проплывает мимо меня.

— И знаешь… — Ольга неторопливо следует в прихожую.

Она останавливается у зеркала, поправляет волосы, потом садится на банкетку и начинает обуваться:

— Тебе бы по-хорошему переезжать не на дачу, а на больничную койку.

Я медленно моргаю.

Прижимаю ладонь к щеке. Вот это да.

Никита от её слов стискивает челюсти, зло раздувает ноздри. А я смеюсь.

Оля недоумённо вскидывает бровь, застегивая ремешок на туфле.

Я с трудом успокаиваюсь. В горле першит от смеха, из глаз выступают слёзы от дикой, истеричной нелепости всего происходящего.

— Господи, — выдыхаю я дрожащим от веселья голосом, — ты так и не поняла.

Я неторопливо шагаю к ней через коридор.

Останавливаюсь перед Ольгой.

Она смотрит на меня снизу вверх. В её глазах мелькает растерянность, но она тут же прячет её за маской высокомерия.

Я подаю ей её сумку. Она машинально берёт её, пальцы сцепляются на ручке.

— Я не умираю, — говорю я нарочито ласковым голосом.

Вглядываюсь в её недоумённые глаза. Расширенные зрачки, длинные ресницы, идеально подведённые стрелки.

— И нет у меня никакой смертельной болезни.

Она не дышит.

— Он обманывал тебя, — я киваю на Никиту, который замер у меня за спиной. — Это такая тактика была у моего мужа. Разжалобить тебя. Все эти сказки он придумал лишь для того, чтобы трахать тебя без особых обязательств.

Никита не выдерживает.

Оля медленно поднимается на ноги.

Он торопливо подходит к нам. Он выдёргивает сумку из рук любимой, грубо приобнимает её за плечи и толкает к двери. Сам начинает торопливо, неуклюже обуваться.

— Может быть, ты сейчас не подыхаешь, — бросает он через плечо. Его голос дрожит от злости, а глаза вспыхивают истинной, глубокой ненавистью ко мне. — Но у тебя всё впереди. Я верю в карму. И женщин карма бьёт очень больно за их измены и ложь.

— А вот теперь, — я тихо и спокойно обращаюсь к Саше, который вышел в коридор и замер, наблюдая за этой сценой, — я думаю, что ты вполне можешь в профилактических целях дать ему в рожу.

Саша делает шаг.

Всего один.

Уверенный, злой шаг в сторону Никиты.

мышцы его предплечий напрягаются, ладони сжимаются в кулаки. Его лицо становится жёстким и решительным.

Никита бледнеет.

Отступает на шаг, прижимая Ольгу к себе, будто она сможет его защитить.

— Ты… — начинает он, но голос срывается.

А потом он спешно выскакивает на лестничную площадку, толкая перед собой Ольгу. Та ойкает, спотыкается, но не падает.

Дверь с громким хлопком захлопывается.

Я опять смеюсь.

Сначала тихо, потом громче. Прижимаю ладонь ко рту, но смех всё равно вырывается из меня громко и весело.

Максим на руках Милы начинает смеяться следом.

Я подхожу к дочери, забираю сына из её рук.

Он пахнет молоком и детским кремом. Такой тёплый, такой живой, такой чистый. Прижимаю его к груди, утыкаюсь носом в его макушку, вдыхаю этот запах жизни.

— Ну что, — шепчу я с ласковой улыбкой, глядя в его круглые серьёзные глаза, — пойдём собирать чемоданы?

— А я пойду почитаю, какие можно оставить сюрпризы этой Оленьке, — фыркает Мила. — Надо шпротину спрятать в плинтус для начала.