Максим лежит на одеяле, раскинув пухлые ручки в стороны, и удивленно смотрит на Глеба.

 Затем он широко и беззубо улыбается. Его ножки начинают нетерпеливо стучать по одеялу, а потом он тянет ручки к самопровозглашенному отцу.

Откладываю конверты на комод у стены.

Но Глеб меня опережает.

Он наклоняется к Максиму быстро, но осторожно, будто боится спугнуть. Аккуратно подхватывает его за подмышки большими ладонями, а потом поднимает его.

— Ну, иди сюда, ко мне, мой хороший, — повторяет Глеб, прижимая Максима к груди.

— Немедленно отпусти его, — говорю тихо.

Глеб перехватывает Максимку поудобнее — одна рука под попой, вторая придерживает спину. Мой сын не вырывается, не хнычет. Только сосредоточенно и громко сопит и втягивает запах чужого мужчины.

— Я его отец, — Глеб поднимает на меня спокойный, наглый взгляд. — Я имею полное право держать его на руках.

Направляется лёгким пружинистым шагом к дивану, садится на край. С довольным, почти высокомерным спокойствием смотрит на меня.

— Тем более, — он чуть покачивает Максима, — Максим вовсе не против.

А Максим действительно не против. Совсем не против.

Мой сын расслабленно устроился в руках Глеба, широко распахнув свои круглые глазёнки, и продолжает счастливо, доверчиво, совершенно беззащитно улыбаться.

Пухлыми пальчиками он цепляется за верхнюю пуговицу пиджака Глеба. Пальцы у него ещё неуклюжие, неловкие, но он держится крепко. Будто никуда Глеба теперь не отпустит.

— Агу! — выдаёт он громко, восторженно. Целую тираду: — Агу-агу-гу!

А затем смеётся.

Я застываю в шаге от дивана. Болезненное умиление и жгучая обида смешиваются в груди.

Чужой мужчина держит моего сына на руках.

Чужой мужчина смотрит на него с такой нежностью, которую я ни разу не видела на лице Никиты.

— Так, — Глеб с нарочитой серьёзностью хмурится и поворачивает Максима к себе. — Ну-ка, ну-ка, а тут поподробнее.

Максим в ответ улыбается шире. Беззубый розовый рот, влажные дёсны, две крошечные складочки на переносице. Он лопочет что-то нечленораздельное — длинную, серьёзную речь на младенческом языке. Сначала смотрит на пуговицу, потом поднимает глаза на Глеба, и в этом взгляде столько важности, будто он говорит, правда, о чем-то очень важном.

Глеб удивлённо вскидывает брови. Горизонтальные морщины на лбу углубляются.

— Да ты что? — переспрашивает он.

Максим крякает, и вдруг издаёт короткий смешок.

Я замираю.

Глеб тоже замирает, а потом улыбается и смеётся тихо и бархатно.

Максим начинает смеяться следом.

— Такой маленький, а уже умеешь шутить, — говорит Глеб сквозь смех и прижимает Максима ближе. —

Максим в ответ лопочет что-то радостное и снова цепляется за пуговицу.

Слишком больно смотреть на них. Слишком.

Я закусываю губу. Закрываю глаза. Отворачиваюсь к окну, прижимаю кулак ко лбу. Пальцы дрожат, кожа на лбу горит. Пытаюсь собраться с мыслями, успокоить сердце, которое бешено колотится.

— Зачем? — тихо и хрипло спрашиваю я. Оглядываюсь на Глеба. — Зачем ты всё это устроил?

Глеб перестаёт смеяться. Вместе с ним затихает и Максим. Они оба переводят на меня взгляды: один серьёзный, оценивающий, другой удивлённый, настороженный.

— Зачем? — я делаю шаг к дивану. — Объясни мне.

Глеб пожимает плечами. Максимка на его руках вздрагивает, но не плачет. Только сжимает пальчики на пуговице крепче.

— Я в моменте решил, что так правильно, — говорит Глеб спокойно. — И знаешь, я до сих пор считаю, что моё решение было правильным.

Он смотрит на меня в упор, не отводя взгляда.

— Ведь у меня на душе спокойно, — его голос становится тише. — Когда принимаешь верные решения, на душе всегда спокойно.

Я вновь разворачиваюсь к Глебу всем телом. Руки сами собой сжимаются в кулаки.

— То есть ты теперь как? — цежу сквозь зубы. — Папуля, да? Будешь платить мне алименты?

Глеб мягко улыбается уголками губ.

— И не только.

— Что это значит?

Я делаю шаг к нему. Теперь я почти у дивана. Глеб смотрит на меня снизу вверх. В его взгляде нет ни тени сомнения.

— Ну, как настоящий отец, я должен добиться не только установления отцовства, — он делает паузу, перехватывает Максима, который начинает елозить у него на коленях. — Не только права платить алименты. Я буду настаивать в суде на встречах.

Улыбка становится немного шире. И немного жестче.

— И на полном участии в его воспитании.

Максим переводит взгляд с меня на Глеба. Будто понимает всё, что сказал этот странный мужчина с твёрдым голосом и тёплыми руками, а потом согласно, почти серьёзно агукает и выпускает струйку слюны.

Короче, мой сын на стороне Глеба.

Глеб опытным, умелым движением достаёт из кармана пиджака белый платок. Аккуратно, почти нежно вытирает моську Максима и откладывает на подлокотник дивана

— Такие вот дела, — говорит он, вновь поднимая на меня взгляд. — Вот зачем я пришёл. Предупредить тебя, что всё серьёзно.

— А тебе оно зачем? — выдыхаю я. Голос срывается. — Я не понимаю.

Глеб невозмутимо смотрит на меня.

— Всё довольно просто.

Я жду несколько секунд. Солнце передвигается по полу, золотит ворс ковра, ложится на носки Глеба, на мои босые ступни.

В бессилии перед его мужским самодовольством я повышаю голос. Почти срываюсь на крик:

— Так объясни мне! Для меня вот это всё — слишком сложно!

Глеб медленно выдыхает. Смотрит прямо в глаза.

— Я влюбился, — спокойно отвечает он. Без улыбки, без насмешки. — Вот и всё. Влюбился, Марго. В тебя. Это очень просто.

Мир замирает.

Я перестаю дышать.

Смотрю в его карие глаза. В них нет лжи. Нет игры. Нет привычной мужской хитрости.

Только усталая, выстраданная правда.

— Ты... — начинаю я и срываюсь на шёпот, — совсем…

— Совсем, — соглашается Глеб. — Совсем влюбился.