* Никита *

Слова Глеба вибрируют в воздухе, и я слышу их, но смысл не доходит. Как будто он заговорил на чужом языке.

Я смотрю на его губы. Они шевелятся, издают звуки, а мой мозг отказывается переводить.

— Это был я.

Ольга рядом замирает. Я чувствую, как её пальцы, гладившие моё предплечье, останавливаются. Она даже дышать перестаёт.

Мозг туго соображает.

— Я был тем вечером с Ритой.

В ушах начинает шуметь. Сначала тихо, потом громче, а затем до меня доходит резкой волной.

Глеб. Рита. Моя жена и мой будущий сват. Отец жениха моей дочери.

Я медленно перевожу взгляд на его лицо.

Он сидит напротив и смотрит на меня. В его глазах нет ни капли раскаяния. Только холодное, выжидающее спокойствие.

— Максим мой сын, — добавляет он.

Максим, которому я смастерил кроватку своими руками. Каждую перекладину выстругал, отшлифовал, покрыл безопасным маслом…

Отец — Глеб, а я — никто.

Ольга прижимает ладонь ко рту. Её смуглое лицо сереет, веснушки, рассыпанные по переносице, становятся ярче на побледневшей коже. Она смотрит на меня круглыми карими глазами, и в них — испуг и возмущение.

Я не шевелюсь.

— Это шутка? — слышу свой хриплый и чужой голос. Пытаюсь усмехнуться, но мышцы лица не слушаются. — Ты шутишь, Глеб?

— А я разве смеюсь? — отвечает он.

Смотрит на меня в упор. Не моргает.

На кухне воняет жареным луком и моим потом. Рубашка под мышками промокла.

Я перевариваю дальше.

Если он был с Ритой той ночью... Если Максим его сын... То эта истерика Насти на даче…Настя чуяла свою соперницу. Чуяла женщину, которая делила постель с её мужем. Или, может, даже знала.

А я... Я сидел с Глебом на рыбалке. Поделился с ним своей жизнью, своим уютом… А он хвастался, как трахал мою жену.

Сколько раз? Один? Или они встретились ещё раз? Может, они трахались на моей даче? В моём доме, пока я спал на втором этаже? Пока моя дочь была в соседней комнате?

Меня начинает трясти.

Сначала руки. Потом плечи. Я чувствую, как дрожь поднимается от позвоночника к затылку. Зубы сжимаются так, что сводит челюсть.

— Ты... — выдыхаю я, но голос срывается. — Ты...

Глеб молчит. Только чуть склоняет голову к плечу. Его лицо ничего не выражает, как морда у крокодила.

Я дёргаюсь, чтобы встать. Кулаки сжимаются сами собой, но Оля хватает меня за руку. Рывком тянет назад. Сильно. Я даже не ожидал от неё такой силы.

— Никита, не надо... — шепчет она. — Пожалуйста...

И я замираю.

Потому что за долю секунды лицо Глеба меняется.

Неуловимо. Как если бы кто-то сдёрнул маску.

Спокойные, добрые глаза становятся пустыми и равнодушными. В уголках рта пролегает жёсткая складка угрюмой решительности.

Я вижу сейчас настоящего Глеба.

Того, который управляет серьёзным бизнесом и который вышел из жестокой богатой семьи. Того, которого боятся конкуренты. Того, кто может одной рукой подписать контракт на миллион, а другой — сломать человеку нос.

И этот Глеб… пугает…

Не потому что он большой и сильный. Я тоже большой и сильный.

А потому что в его взгляде — ничего. Ни жалости. Ни сомнения. Ни капли человеческого.

Зверь.

Просто зверь, который хочет меня разорвать на части.

Если я сейчас подниму на него руку, он искалечит меня и не станет себя сдерживать.

Он выиграет в любом суде. Он купит любых свидетелей. Он подмажет любые инстанции. А потом он выйдет на улицу, дождётся меня в тёмном переулке и сломает мне позвоночник и во второй раз.

Он может. Я это чую.

Всеми животными инстинктами, которые кричат, чтобы я не дёргался.

— Тебе лучше уйти, — подаёт голос Оля. Её голос дрожит, но она старается держаться. — Пожалуйста, Глеб. Уходи.

Глеб медленно переводит на неё взгляд.

Она вздрагивает всем телом. Её пальцы сжимают моё запястье до боли. Она тоже чувствует опасность, исходящую от Глеба.

— Уйду, — коротко кивает Глеб.

Но не встаёт.

Смотрит на Олю долго с хищным прищуром.

— С этим трусом тебя не ждёт счастье, — говорит он наконец. Голос низкий, спокойный. — Он и тебе будет изменять.

Оля не отвечает. Только часто моргает.

Глеб криво усмехается.

— Он сейчас немножко отойдёт от своей обиды. И, возможно, после развода возьмёт тебя замуж. Ты на радостях родишь ему ребёнка и он опять начнёт гулять. И обязательно это перед собой, перед другими — как-нибудь да оправдает свою ложь и измены.

— Со мной будет иначе, — шепчет Оля. — Просто Рита его не любила... просто ему было тяжело... ты просто не понимаешь...

— О, я как раз таки всё хорошо понимаю! — Глеб подаётся вперёд. — Оля, я тебе говорю всё это как хронический ходок. И в нём нет силы от всего этого отказаться.

Он расплывается в жуткой, звериной улыбке.

— Не тешь себя иллюзиями.

Ольга молчит. Её лицо бледное, губы дрожат. Глеб резко встаёт.

Стул отъезжает, ножки скребут по линолеуму. Он выхватывает из кармана брюк смартфон. Не глядя на меня, не глядя на Олю, он выходит из кухни в прихожую.

Слышу из прихожей его приглушённый голос.

— Нам надо поговорить.

— Да мне насрать, что ты сейчас с подругой на маникюре сидишь! — он повышает голос до раздражённого баса. — Я сказал, что нам надо поговорить, значит, нам надо поговорить!

Я молчу. Смотрю перед собой.

Оля подаётся ко мне. Её влажные, горячие пальцы вновь гладят моё предплечье.

— Наверное, поэтому Боженька так наказал Риту, — шепчет она.

Я поворачиваюсь к ней. В её карие, полные сочувствия, наивные глаза недоуменно смотрю.

— Такие болезни у женщин не просто так появляются, — продолжает она. Слабо улыбается. — Пусть теперь Глеб ухаживает за ней. Пусть Глеб и хоронит.

— Боже, — выдыхаю я.

Упираюсь лбом в кулаки. Закрываю глаза.

— Какая же ты дура, — шепчу я.