* Глеб *

Ольга верит, что сможет Никиту исправить. Верит, что её любовь сможет вернуть этого бессовестного гуляку на путь истинный. Что её нежность, её терпение и её преданность излечат его грешную душу.

И сейчас я вижу её недалёкое будущее.

Как она сидит одна в этой съёмной квартире, размазывает по лицу тушь, слезы, сопли, а Никита в это время веселится с новой любовницей. С такой же наивной, такой же слепой.

Мы же поэтому я бегаем по бабам, что родное и любимое надоедает. нам нужна наивность, впечатлительность, покорность и надежда в глазах любовниц.

И Ольга, кстати, не чувствует себя виноватой и никогда не назовёт себя любовницей. Она считает себя спасительницей.

— И эта дрянь, — Никита возвращает моё внимание к себе. В ненависти прищуривается, и его глаза превращаются в узкие щёлки. — Сидела и с улыбкой мне рассказывала, что трахалась с другим.

Он подаётся в мою сторону. От него пахнет едким потом и резким адреналином, который перебивает даже вонь жареного лука. Ноздри раздуваются.

— Смотрела мне в глаза, — выдыхает он, и я чувствую кислый запах его дыхания. — И рассказывала, что натрахала этого выродка с другим.

Я молчу.

Не шевелюсь.

Если я сейчас дёрнусь, если позволю себе хотя бы на миллиметр расслабить контроль, то я схвачу его за волосы. Вцеплюсь пальцами в его тупую голову, и его наглую, самодовольную рожу несколько раз припечатаю в стеклянный стол.

Кровь. Звон разбитого стекла. Хруст. Крики Ольги, но это только мои фантазии.

Меня одолевает лютая неприязнь и дикое отвращение к Никите. И к самому себе.

Ведь во мне есть та же тьма, что и в Никите.

— Да ещё и легла непонятно под кого, — печально вздыхает Ольга и делает глоток чая из уцелевшей кружки Никиты. Отставляет её на блюдце, промокает губы салфеткой. — Чуть ли не под бомжа, наверное, легла.

Я медленно перевожу на неё недоумённый взгляд.

Ошарашенно моргаю. Тебе бы, гадина, сидеть и помалкивать!

— А с чего такие выводы? — спрашиваю тихо.

— А кто бы ещё на неё позарился? — высокомерно фыркает Никита и подхватывает с блюдца сухой крекер с крупинками соли. Крекер хрустит на зубах, крошки летят ему на рубашку. — Или, может, сняла какого-нибудь придурка в баре и в туалете перепихнулась.

Он жуёт. Слышно, как соль скрипит на эмали.

Не моргаю.

Дышать уже почти не могу от бешенства.

Я опять во всех подробностях представляю, как припечатываю его лицо в стол. Как разбиваю нос: хрящ хрустнет, кровь брызнет на мою белую рубашку. Как ломаю челюсть…

А потом я швыряю Никиту на пол. Пинаю несколько раз в живот. По рёбрам. По печени…

— А я, знаешь, — Никита понижает голос до шёпота. Наклоняется ко мне. — Я вот всё смотрел и смотрел периодически на этого пацана.

Он щурится на меня.

— И замечал, что с ним что-то не так, — усмехается. — И что он и не похож вовсе на меня.

Крутит пальцем у виска.

— И что у него явно уже есть какие-то проблемы.

Откидывается на спинку дивана. Самодовольный, сытый, уверенный в своей правоте и непогрешимости.

— Никита, — говорю я терпеливо. — Ему три месяца. Какие там ты успел проблемы разглядеть?

— Да там уже и в три месяца всё понятно, — Кивает так уверенно, будто он детский психиатр с двадцатилетним стажем. — Понятно, что родила от какого-то отребья.

Кривит губы.

— Вот совсем не удивлюсь, если потом выяснится, что он будет умственно отсталым.

Я не дышу.

Воздух застревает в лёгких, замораживает легкие ледяной злобой.

Рита права.

Этот человек не достоин быть отцом.

Я понимаю его мужскую обиду. Понимаю разочарование, возмущение, ревность, но он не имеет никакого морального права сейчас сидеть передо мной, лапать Ольгу за коленку и говорить такие жуткие слова в сторону ребёнка.

Никакая обида не оправдывает эту мерзость.

Никакая боль не даёт права называть малыша «выродком».

В голове вспыхивает красным ярким огоньком одно-единственное желание. Желание уничтожить Никиту морально и физически.

Я на грани срыва. На грани той агрессии, которая приводит мужчину к страшным, кровавым, необратимым поступкам.

Изнутри всего колотит. Пульс отдаётся в висках, в пальцах, в кончиках зубов. Я едва могу выдохнуть и вдохнуть, а Никита не чувствует опасности.

Тупой, самовлюблённый Никита видит во мне мягкотелого идиота, который пришёл поддержать его по-мужски. Он ждёт, что я в итоге похлопаю его по плечу и скажу: «Держись, брат, все бабы — стервы».

— Знаешь, — хмыкает он, продолжая поглаживать Олю по колену. Его пальцы скользят выше, к внутренней стороне бедра, и она не отстраняется. Только опускает глаза и улыбается застенчиво. — Хотел бы я посмотреть на того, кто отымел Риту.

Я не моргаю.

— Зачем? — глухо спрашиваю.

— А затем, — презрительно выплёвывает Никита, — чтобы увидеть, на кого она залезла.

Криво улыбается.

— И чтобы посмеяться.

Я наклоняю голову немного набок. Шея хрустит.

— Ну, — говорю тихо, и мои губы почти не шевелятся, — тогда самое время посмеяться.

Ольга замирает.

Её пальцы, которые гладили Никиту по руке, останавливаются. Она переводит на меня настороженный взгляд. В её карих глазах мелькает недоумение, а потом — испуганное удивление.

Никита вскидывает бровь.

— Я не понял…

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, не спуская угрюмого взгляда с Никиты.

— Ты сейчас смотришь на того, кто был тем вечером с Ритой.

Пауза.

— Это был я.

Никита не шевелится. Только его глаза расширяются, зрачки сужаются, и ноздри вздрагивают.

— И Максим мой сын, — добавляю я.

Ольга прижимает ладонь ко рту. Её лицо бледнеет, и смуглый оттенок ее кожи некрасиво сереет.

Зачем я это сказал?

Я не могу дать ответ. Я не думал. Не просчитывал. Не взвешивал последствия. В голове не было ни одной мысли. Только ярость, только отвращение, только желание ударить, уничтожить, размазать.

Сейчас, когда я решил на словах стать отцом для Максима, мне весь мир не важен.

Не важно, что будет с моей семьёй. Не важно, что скажет Настя. Ничего не важно. Никто не важен.

Я должен быть для этого малыша отцом. Даже если он не мой. Даже если тест показал мне, что он сын Никиты.

Сейчас, в эту минуту, я хочу, чтобы этот ублюдок знал: у Максима есть отец, который спросит с него за все оскорбления в его сторону.

А что будет потом… Это будет потом.

— Это шутка? — переспрашивает Никита ошарашенно.

Он пытается усмехнуться, но получается жалкая гримаса.

— А я разве смеюсь? — спрашиваю я.