* Настя *

— Вот вцепился мой Сашка в эту Милу, не отдерешь!

Я недовольно фыркаю и кошусь на Катю, которая задумчиво перебирает палитру гелевых лаков.

Катя поднимает на меня свои идеально подведенные глаза.

Потом я обращаюсь к своей маникюрше Дине и протягиваю свои ручки. Любуюсь на секунду своими ухоженными пальцами с идеальной нюдовой основой.

— Сегодня хочу что-нибудь поострее.

Прищуриваюсь и хитро улыбаюсь. В зеркале напротив вижу свое отражение: рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, легкие веснушки на скулах, зеленоватые глаза.

— Что-то у меня сегодня настроение какое-то хищное.

— Хорошо, без проблем, — кивает Дина.

Она невозмутима. Короткие темные волосы убраны под косынку, на лице — маска внимания и профессионализма. Дина работает в этом салоне уже лет пять, и я у нее постоянно делаю ногти. Она знает все мои секреты, но никогда не подает виду.

Женщина-сейф. Поэтому я могу говорить при ней все, что угодно.

Я вновь смотрю на Катю, ожидая ее ответа.

Она сосредоточенно перебирает красные оттенки: алый, бордовый, винный, терракотовый. Её пальцы с длинными нарощенными ногтями касаются пластиковых кончиков, и я слышу легкий щелчок.

— Ну, видимо, мальчик твой правда влюбился, — Катя пожимает плечами и откладывает один флакон в сторону. — Это не лечится, Насть.

— Влюбился в дочь шлюхи, — кривлю я губы.

Слова выходят жесткими, почти грубыми, но я не хочу их смягчать. Зачем? Истина она и есть истина.

Катя отвлекается от палитры, разворачивается ко мне и вскидывает аккуратно выщипанную и уложенную бровь:

— Ты и правда сегодня слишком хищная и бессердечная.

— Ну, Кать, — я подаюсь в ее сторону, подхватываю с блюдца чашку с капучино, делаю глоток.

Горячая, сладкая жидкость обжигает язык. Кофе с корицей — мой любимый. Аромат специи смешивается с запахом гель-лака и ацетона в воздухе, и получается странный острый коктейль.

Я хмурюсь и ставлю чашку обратно.

— Но ведь правда, дочь шлюхи.

Поджимаю губы. Подушечка пальца скользит по ободку чашки, собирает капельку кофе.

— Нет, ну ты представляешь, эта Рита... неизвестно, под кого легла, неизвестно, от кого родила, мужа обманывала целый год.

Я хмурюсь. В голове прокручиваются картинки тех дачных выходных.. Ее улыбка. Ее пироги. Её идеальный порядок на кухне. А под этой маской скрывалась обычная шлюха.

— А характер у девочек все равно передается от мамы.

Фыркаю.

— И моего Сашку также однажды наградят рогами и нагуленным ребенком.

— Ну, а если Мила действительно хорошая, добрая и честная девочка? — Катя косится на меня и улыбается. — Вдруг она совсем не такая, как мама? И вдруг твой Саша будет действительно с ней счастлив?

— Не будет, — зло прищуриваюсь я.

Странное, горячее чувство поднимается от груди к горлу. Это страх потерять сына и ревность.

— Это что за бардак вообще будет? Моему сыну придется все равно общаться с этой... с тещей-шалавой. И нам тоже придется как-то друг с другом взаимодействовать. Мы же, типа, будем родственниками.

Нет. Нет, нет, нет.

Качаю головой.

— Это невозможно. Это неправильно.

Отворачиваюсь и смотрю в окно. За стеклом стремительно пролетает ласточка. Она чертит крыльями воздух, и я вздыхаю.

Дина, тем временем, вскрывает пакетик с ножничками и фрезами. Она раскладывает их на стерильной салфетке. Аккуратно, ровно, как хирург перед операцией.

Катя выбирает глубокий бордовый цвет и показывает его своей маникюрше — молчаливой девице с пепельными волосами, собранными в строгий пучок. Та кивает и делает вид, что нас не слушает.

— Ну, раз ты так переживаешь, — Катя разворачивается ко мне, и её голос становится тише, — то ты должна задуматься над тем, как избавить своего Сашу от Милы.

Я вскидываю бровь.

— Но как это сделать? Он реально влюблен. Я ему слова не могу против этой дебильной семейки сказать, так он меня затыкает.

Катя улыбается мне. Улыбка у нее мягкая, почти ласковая, будто перед ней сидит какая-то маленькая дурочка, которая ничего не понимает в этом мире..

— Нужно сделать так, чтобы от этой любви ничего не осталось.

Я прищуриваюсь на Катю. Задумываюсь.

Она подается в мою сторон. Голос становится заговорщическим шепотом:

— Это, конечно, будет очень жестоко по отношению к твоему мальчику, — она усмехается уголками губ, — но зато... Ты избавишься от Милы и от её матери-шлюхи.

— Что ты имеешь в виду? — я прищуриваюсь на Катю.

— Я имею в виду, что надо сейчас схитрить, — Катя пожимает плечами, будто предлагает что-то совершенно обыденное. — Её можно и нужно сделать той, кто перед свадьбой бессовестно изменила Саше.

Я задумываюсь.

Пальцы сами собой сжимаются в кулак. Ногти впиваются в ладонь — коротко,

Катя продолжает напирать.

— А у Милы есть какие-нибудь мальчики-друзья?

Я качаю головой.

— Нет. Она... — задумываюсь, перебирая в памяти скудные сведения о невестке, — она вроде домашняя. Все время с Сашкой.

— Ладно. — Катя не сдается. — А друзья у Саши ведь должны быть?

Я медленно киваю. Да, есть. Конечно, есть. Он у меня очень общительный.

— Ну, — Катя прищуривается, и в её глазах загорается холодный, расчетливый огонь, — нужно выбрать кого-нибудь, кто согласится за денежку с Милой повеселиться.

Я задумываюсь.

Да. У Саши есть один хороший приятель. Костик. Они дружат с первого курса. Костик — сирота, поступил в университет по сиротской квоте, а мой Сашка….

Добрый, наивный идиот.

Этот Костик... он, наверное, ради денег мог бы помочь мне отвадить от Саши Милу.

— Организовать встречу, напоить Милу, а потом… — Катя хмыкает и откидывается на спинку стула. — Дело техники… Потом отправить фотографии… Или даже видео.

Я представляю это. Мила в постели с Костиком.

На моих губах расплывается улыбка. А мне эта идея нравится. Наша семья избавится от двух шалав.

В этот момент на столе вибрирует телефон. Я аж подпрыгиваю на мягком стуле. Кофе в чашке вздрагивает, расплескивается маленькой лужицей на блюдце.

Звонит Глеб.

Принимаю звонок.

— Нам нужно серьезно поговорить, — говорит он без приветствий. Голос низкий, глухой, без интонаций.

Я хмурюсь. Смотрю на Катю — она замерла, прислушивается. В салоне повисает тишина, даже Дина перестает перебирать инструменты.

— Милый, ну, у меня сейчас маникюр, — отвечаю я ласково, растягивая слова, как тягучую карамель. — Мы тут с Катей сидим, болтаем...

Глеб в ответ резко и неожиданно повышает голос до разъяренного крика:

— Если я сказал, что нам надо поговорить, значит, нам надо поговорить!