* Настя *

— Тут такая скука, — устало шепчу я в трубку. Оглядываюсь на плотно закрытую дверь гостевой спальни. — А нам тут еще быть два дня. Целых два дня, Кать!

Выхожу на солнечный небольшой деревянный балкон. Перила теплые, шершавые, нагретые полуденным солнцем.

Лак на них потрескался мелкой паутиной, и в эти трещинки набилась темная пыль.

Я провожу по дереву ногтем, счищая хлопья старого лака, и брезгливо морщусь.

Недовольно смотрю на этот хваленый яблоневый сад. Справа качели — грубые, веревочные, с неструганой доской. Слева — грядки с клубникой, прикрытые сеткой от птиц.

Раздражённо отмахиваюсь от крупной мухи, что настырно жужжит прямо над ухом. Противный, вибрирующий звук бьет по натянутым нервам.

— Что? Неужели все настолько плохо? — раздается в динамике голос моей подруги Кати.

Она там, в городе, наверное, сидит в прохладном спа-салоне, а я тут задыхаюсь.

— Ну, я не скажу, чтобы прям плохо... — вздыхаю я и опускаюсь в кресло-качалку. Плетеное, с милой подушкой в мелкий цветочек. Сиденье неудобное, слишком глубокое. Я ерзаю, пытаясь устроиться так, чтобы не помять льняной сарафан.

Муха снова зудит над ухом, и я делаю резкий взмах рукой.

— Ну, тут так всё... просто. Понимаешь?

Я на секунду поджимаю губы. Язык так и чешется сказать правду, но я сдерживаюсь, пытаясь облечь свое презрение в форму светской беседы.

— Знаешь, Рита — женщина вроде неплохая, — цежу я сквозь зубы, наблюдая, как внизу, по дорожке, усыпанной гравием, пробегает соседская белая кошка.

Хвостатая будто чувствует мой взгляд. Останавливается, оглядывается и поднимает морду, а затем… затем она открывает пасть, прижимает уши и шипит на меня.

— Рита такая милая, хозяйственная... такая вся мягенькая, улыбчивая. Хорошо готовит… На кухне порядок…

Я делаю паузу и выдыхаю то, что вертится на языке с самого обеда:

— Я бы от такой домработницы не отказалась.

Тихо смеюсь, прикрывая рот ладонью.

— Да вот как домработница или как кухарка ей бы цены не было, — продолжаю я, чуть раскачиваясь в кресле. Оно противно скрипит. — Но она ведь будет тёщей моему сыну, Кать. Понимаешь? Не домработницей, а роднёй. И это… ну, это просто другой уровень социальной ответственности.

Катя тоже смеется:

— Ну, ты же однажды говорила, что хочешь быть ближе к обычным людям, Насть. Вот Вселенная тебе и ответила.

Я сокрушённо качаю головой. Прядь волос прилипает к влажной от пота шее.

— Так понимаешь... похоже, что и дочка её будет такой же, — выдыхаю я в трубку, переходя почти на шепот. — Мила эта. Она такая же улыбчивая, домашняя. И я ничего не могу сказать против, Кать. Представляешь? Ни-че-го. Потому что Сашка... — я делаю голос еще тише, — он влюбился. Правда влюбился. Смотрит на неё, как щенок. Готов и сам завести дачу, копаться в грядках и даже про гусей заговорил, что они забавные…

— Тебе бы радоваться, Насть, — хмыкает Катя, — Значит, Мила будет хорошей женой. Нарожает вам кучу внуков, будет пироги печь.

— С одной стороны, да, конечно, я с тобой согласна, — медленно киваю я, хотя подруга этого не видит. — Но знаешь... На сколько их хватит? На два года? На три? А потом что? Моему Сашке точно станет скучно рядом с этой... курочкой-наседкой. Не удержит она его возле себя. Надо всё равно быть той женщиной, которая может мужика мягко, но крепко держать.

— Как ты? — я чувствую, что Катя сейчас улыбается.

— Моего-то никогда на сторону не тянуло и он никогда не искал приключений, потому что я сама всегда была приключением для него, — пожимаю плечами. — А вот у Риты… Мужик прям типичный ходок, конечно.

— Да ну?

— Он меня всю глазами буквально облапал, — цыкаю я.

Я сейчас намеренно привираю насчёт Никиты, чтобы усилить эффект своего рассказа. Женщины же любят сплетни, а уж до правды им и дела нет. Лишь бы было интересно обсудить чужую семью.

А почему, собственно, не заподозрить Никиту в интрижках на стороне? Он видный мужик с мягкой, но в то же время хитрой улыбкой, которая вполне может быть его оружием против женщин, а Рита у него… совсем недавно родила и вряд ли подпускает к себе мужа.

Да и насчёт того, что он меня глазами облапал… Я же красивая, поэтому я уверена, что он точно меня оценил, пусть и не показал вида.

— Так что, это полный кошмар, — подытоживаю я.

— Терпи, подруга, — хохочет Катя уже в открытую, откровенно забавляясь моим раздражением. — А сейчас просто наслаждайся домашними пирогами и дачной жизнью. Вдыхай воздух полной грудью. Всё, пока, у меня вторая линия.

Она сбрасывает звонок, даже не попрощавшись толком.

Я резко поднимаюсь с кресла-качалки, и оно, качнувшись, с глухим стуком ударяется о перила балкона. Шагаю в комнату.

Назойливая муха летит за мной.

Она опять жужжит у самого моего лица.

— Да что ж ты ко мне привязалась! — шиплю я, торопливо пересекая комнату в сторону выхода в коридор.

Я вновь пытаюсь отмахнуться от мухи, ускоряя шаг, но она не отстает. Она кружит прямо над моей головой, как миниатюрный вертолет.

Я наконец поднимаю на неё глаза, когда она зависает в полосе света перед дверью.

Это оса.

Крупная, с блестящим черно-желтым брюшком и свирепо дрожащими прозрачными крыльями.