* Глеб *

Полдень. Солнце висит прямо над озером и лупит в глаза так, что приходится щуриться.

Мы приехали несколько часов на рыбалку.

Небольшой дощатый домик с широкой верандой, увитой диким виноградом. Пирс уходит в воду метров на пять, и с него открывается вид на всё лесное озеро, окружённое стеной сосен и елей. Только цикады стрекочут в траве, да изредка всплеснёт рыба у камышей.

Гладь воды — сплошное золото. Блики пляшут, режут зрачки, но я взгляд не отвожу.

Пот катится по виску. Медленно, щекотно ползёт вниз по шее, ныряет за воротник футболки. Я чувствую, как ткань прилипает к лопаткам.

Жарко. Даже тень от летнего домика, не спасает. Деревянный настил веранды, на которой мы расставили кресла, прокалился и пахнет сухой смолой и старым лаком.

Рыба на гриле шкворчит. Масляные капли падают на угли, вспыхивают сизым дымком, и в ноздри бьёт густой, сладковатый дух речной рыбы с травами.

А Никита знает толк в простых радостях жизни. Даже простая рыбалка у него — не просто мужицкая вылазка с ящиком пива и замотанными в фольгу бутербродами. У него рыбалка — целый ритуал.

— Хорошо, — тянет Никита и вытягивает ноги вперёд.

Он развалился в садовом кресле с продавленным сиденьем. Голова запрокинута, глаза закрыты. На нём светлая льняная рубашка с коротким рукавом, расстёгнутая почти до пупа. Видна седоватая поросль на груди и расслабленный живот.

Коренастый, жилистый, с квадратной челюстью и коротким седым ёжиком на голове. Типичный мужик, который уверен, что жизнь удалась.

Рядом с его креслом, на дощатом полу, сиротливо стоит пустая бутылка из-под пенного. Рядом вторая, начатая, но уже тёплая. Я свою едва пригубил. Мне сейчас нужна ясная голова.

Никита же, наоборот, разомлел. От жары, от пива, от собственного самодовольства. Его дыхание становится глубже, и я уже думаю, что он вот-вот захрапит, но в кармане его светлых штанов вдруг вибрирует телефон.

Он лениво, как сонный кот, запускает руку в карман, выуживает смартфон. Экран вспыхивает, и по лицу Никиты пробегает тень.

Сначала недовольная гримаса, а потом... Потом в осоловевших глазах загорается знакомый мне огонёк. Эта хитринка вспыхивает в мужиках, когда они собираются на «срочную встречу» или «задержаться на переговорах».

Он выпрямляется в кресле. Поза больше не расслабленная, и в ней появляется собранность. Никита поднимается, отставляет бутылку и, придерживая телефон у уха, шагает за угол домика. Я провожаю его взглядом. Слышу, как скрипят половицы под его босыми ступнями.

Я не двигаюсь. Только поворачиваю голову чуть в сторону, чтобы лучше слышать.

— Привет, зайчонок, — доносится до меня его голос.

И всё. Этого достаточно.

Это не жене он говорит «зайчонок». Жене достаётся другое — «Ритуль», «милая», «хозяюшка».

И голос тут явно для другой. Интонации для жён и любовниц разные.

— Я со сватом на рыбалке, — продолжает Никита уже тише. Видимо, отошёл недостаточно далеко и вспомнил, что я-то никуда не делся. — В город вернёмся через пару дней. Планы не изменились.

Пауза. Я представляю, как «зайчонок» курлычет ему в ответ что-то нежное, обещающее. Никита хмыкает.

— Конечно, как только вернусь и сразу к тебе. И с подарочком.

Он понижает голос до шёпота. Я перестаю различать слова, но мне и не надо. Я и так знаю этот сценарий. Сам играл его десятки раз.

Я делаю глоток ледяной воды из запотевшего стакана. Рыба на гриле шипит, пускает сок.

— Всё, пойду развлекать гостя, — бросает Никита уже громче и через секунду появляется из-за угла.

Он идёт к грилю. Ловко, привычно переворачивает сетки с рыбой, уверенно перехватив деревянную рукоять. Потом падает обратно в кресло и снова откидывается и вытягивает ноги. На лице — ни тени смущения и ни капли стыда.

Я молчу. Смотрю на озеро, на тёмную зелень елей на том берегу. Я молчу, и я знаю, что он не выдержит первым.

Такие, как Никита, не умеют долго носить в себе секреты. Им нужно, чтобы их понимали, одобряли, восхищались их ловкостью. Им надо, чтобы другие мужики признавали в нём Альфа-самца.

— Это мне приятель звонил, — неловко хмыкает он.

Я медленно поворачиваю голову. Встречаюсь с ним взглядом.

— Видимо, очень особенный приятель, — говорю я ровно, и усмехаюсь одними уголками губ. — Дай угадаю… этот особенный приятель любит носить кружевное бельё.

Тишина.

Никита прищуривается. Он не дурак. Он понимает, что я всё понял. Я жду с наивной надеждой, когда в его глазах мелькнёт вина, страх, хоть что-то человеческое, но нет.

В его взгляде я вижу лишь холодный расчёт и толика любопытства: «А ты-то сам кто такой?»

И он прав. Я — его отражение. Только я пытаюсь вылезти из этой чёртовой ямы измен и лжи уже год, а он в ней уютно устроился и ему там уютно.

Никита вдруг беспечно, громко, запрокидывая голову смеётся. Ни нотки стыда.

И я даже не слышу злости на меня за то, что посмел ткнуть его носом в дерьмо. Он протягивает руку и хлопает меня по плечу. Ладонь у него горячая, широкая, с короткими пальцами.

— Это так, баловство, — говорит он, отсмеявшись, и вытирает уголок глаза. — Ты ж понимаешь… мужикам в нашем возрасте, если не баловаться... — он делает паузу и цинично усмехается, — то семья развалится.

Я молчу.

— А так, — он пожимает плечами и снова откидывается в кресле, — дом — полная чаша. С любимой женой — мир и покой. Меня ничего в ней не раздражает, не бесит. Моя жизнь не кажется мне бессмысленной.

Он переводит взгляд на озеро. Я смотрю на его профиль: квадратный подбородок, крепкая шея, ухо, чуть оттопыренное. Какое же у него сытое и довольное лицо. Так и хочется его расквасить в кровь!

— А то многие мои знакомые, — продолжает он, — жён своих ненавидят, работу ненавидят, жизнь ненавидят. Бухать начинают, а я доволен жизнью… дома любовь, пироги, а там… — выдыхает, — там радость и эксперименты.

Он широко улыбается. Потом косится на меня и высокомерно, с вызовом прищуривается.

— А моя жена счастлива от того, что я доволен жизнью.

И самое гадкое, что я понимаю его. Понимаю и принимаю эти доводы, потому что сам так рассуждал. Если бы я не остановился год назад, если бы не та ночь под дождём, не слёзы Риты, не её отчаяние, в котором я увидел будущее своей собственной жены... Истина Никиты и сейчас была бы моей истиной.

Он вдруг напрягается, смотрит на меня с пьяным прищуром и фыркает:

— Ой, только ты не говори, что ты из тех праведников, которые громче всех кричат о добродетели, а сами...

Я качаю головой, не даю ему договорить.

— Нет. Я не праведник.

Я пытаюсь усмехнуться и делаю ещё глоток воды. Ледяная жидкость прокатывается по пищеводу.

— Совсем не праведник, — повторяю я тише.

Никита подаётся вперёд. Кресло скрипит под ним. Его глаза загораются азартом охотника, который почуял добычу.

— Ну, раз уж ты знаешь про моего приятеля в кружевах, — он щурится, — то поделись и ты. О своём... тайном и сердечном.

Я смотрю на него. На его самодовольную рожу, на капельки пота на лбу, на расстёгнутую рубашку. Ох, как мне нравится эта игра.

Не зря старший брат называл меня самым хитрожопым из всех трёх братьев и говорил моим друзьям, что я тихушник, которого нельзя недооценивать. И я, пожалуй, с ним соглашусь.

— Дай угадаю, — Никита хмыкает и отпивает из бутылки тёплое пиво, — ты любишь милых девочек? Скромниц? И желательно девственниц?

Он улыбается шире. Ждёт, что я сольюсь, начну оправдываться или отшучиваться.

Я медленно поднимаюсь с кресла. Доски под ногами нагреты Подхожу к грилю. Беру сетки с рыбой, оглядываю. Румяная корочка, лопающиеся пузырьки жира, запах такой, что слюна скапливается во рту.

Рыба готова.

Раскрываю сетки. Аккуратно, лопаткой, перекладываю ароматные тушки на керамические тарелки. Сок капает на угли, шипит, взвивается облачко пара.

Я оглядываюсь на Никиту через плечо. Он смотрит на меня во все глаза и ждёт моей правды. Я ему спокойно улыбаюсь и говорю:

— Меня сейчас заклинило на замужней даме.