* Настя *

Это никакая не муха! Это огромная злая оса!

Сердце ухает в пятки. Тело прошивает ледяная игла паники.

Я вскрикиваю тонко, испуганно.

Пытаюсь отбежать в сторону, взмахнуть руками, но каблук домашней туфли цепляется за край плетеного половика. Оса делает резкий пике прямо мне в лицо.

Острая, обжигающая боль пронзает область под правым глазом, прямо у нижнего века. Будто раскаленный гвоздь воткнули в мою нежную кожу и держат.

Кричу я уже не испуганно, а дико, от невыносимой рези.

Всю правую половину лица прожигает огнем. Жжение мгновенно растекается вглубь, к скуле, к глазнице, к виску.

Я закрываю лицо руками, спотыкаюсь о свои же ноги и с грохотом валюсь назад, приземляясь на пятую точку.

Слышу топот ног по деревянной лестнице. Через несколько секунд дверь с распахивается.

— Мам! Мама! Что случилось?!

Это Саша.

Рядом с ним белым пятном маячит перепуганная Мила. Она хочет подбежать ко мне, но я на адреналине зло отмахиваюсь от неё, отползаю в сторону.

Мои крики перерастают в громкие, захлебывающиеся всхлипы. Я чувствую, как лицо начинает опухать. Кожа под пальцами натягивается, становится горячей, чужой. Жжение углубляется и такое ощущение, что плавит уже скуловые кости и глазницу.

— Мама, мама! — Саша хватает меня за предплечья, пытается оторвать мои руки от лица. — Дай посмотрю! Что случилось?!

Я отбиваюсь от него локтями. В отчаянии и верещу сквозь слезы, уже не контролируя ни свои движения, ни поток яростных слов. Вся желчь, что копилась эти два дня, выплескивается наружу вперемешку с болью и страхом:

— Я ненавижу это место! Ненавижу!

Саша замирает. Его руки на моих плечах каменеют.

— Я ненавижу этот дом! — вырывается из меня истеричный, срывающийся на визг поток. — Я ненавижу эту дачу! Мне тут не нравится! Мне тут ничего не нравится! Эти дурацкие пироги! Эти дурацкие насекомые! Это... это тупая корова Рита! Этот вечно орущий Максим! Эти мерзкие петухи по утрам! Собаки! Эта вонь навозная! Эта кошка!

— Мам…

— Мне тут не место!

Я резко замолкаю. Собственный голос эхом отдается от стен и затихает.

Саша и Мила надо мной молчат. Тяжело дышу.

Я медленно, сантиметр за сантиметром, убираю трясущиеся ладони от лица. Сначала смотрю на ошарашенного Сашу. Он бледный и разочарованный.

В его взгляде я читаю уже не страх за меня, а стыд. Я всхлипываю.

Потом перевожу взгляд на Милу. Она стоит, не моргая, и в её огромных добрых глазах застыли слезы, но плачет она не от сочувствия ко мне.

Это дикое, горькое, почти детское разочарование, а потом я понимаю, что в дверях, за спинами детей, застыла Рита.

Я растерянно икаю от испуга. Воздух застревает в горле. Неужели она всё слышала?

Она стоит, опершись плечом о дверной косяк. В одной руке крепко сжимает кухонное полотенце с дурацким вышитым петушком. Она медленно, каким-то будничным движением, закидывает его на плечо, поправляя край. Её светлые волосы выбились из пучка, на щеке — легкий мазок муки.

Она немного щурится, глядя на меня сверху вниз. Спокойно и без тени обиды или злости. Как врач-психиатр смотрит на истеричного пациента.

В детской, начинает хныкать Максим. Мои крики бы разбудили и мёртвого.

— Помоги маме, — обращается Рита к Саше тихим, но твердым голосом. В нем нет ни дрожи, ни надрыва. Только усталая команда. — Отведи её на кухню. Я сейчас достану аптечку. Её укусила оса.

Мила стоит, не моргает, и продолжает в диком разочаровании смотреть на меня. Саша тоже не двигается, поэтому Рита немного повышает голос. Ровно настолько, чтобы привести его в чувство:

— Саша! Отведи маму на кухню. Сейчас мы накормим ее супрастином, и всё пройдёт. Ничего страшного. Бывает, мы же за городом, а тут полно всякой живности.

Затем она медленно, всё так же не теряя достоинства, разворачивается и скрывается в полумраке коридора. Её босые ступни бесшумно ступают по деревянному полу.

Мила наконец моргает, и кидается за матерью. Я слышу её сдавленный, полный боли шепот:

— Мам... мама... она, наверное, не со зла такое наговорила?

И ответ Риты, тихий, спокойный, как гладь того самого озера, на которое я смотрела с тоской:

— Ты о чём? Знаешь, я совсем ничего не разобрала.

Это была гладкая, спокойная и великодушная ложь, в которую даже я верю на секунду.

Но… я знаю, что она слышала каждое моё злое слово.

Я вдруг понимаю, как же я ошиблась. Я думала, что Рита — простушка и безвольная наседка, которая только и может, что готовить и убирать дом, а она... она опасна, потому что она умеет лгать, играть и не терять контроль.

А вот я… проиграла простушке Рите.

Саша аккуратно, но настойчиво помогает мне встать. Он приобнимает меня за плечи, делает вместе со мной шаг к двери.

На полу, у резной ножки старого комода, дёргается в агонии умирающая оса. Её брюшко судорожно сгибается и разгибается. Вот стерва! Хочется раздавить её ногой с криками.

— Мам... — голос сына звучит глухо, будто из-за стены. — Если тебе тут так не нравится... то давай я отвезу тебя домой. Прямо сейчас.

Я прижимаю дрожащую ладонь к распухающей, горячей скуле. Глаз почти не открывается. Сквозь пелену слез и боли я смотрю на своего мальчика. Такого взрослого, такого чужого сейчас.

— А тебе... неужели тебе тут нравится, сынок? — жалобно, почти умоляюще спрашиваю я. Мне нужен хоть кто-то, кто будет на моей стороне. — Но ведь это не наш мир…