Эхо визга вмиг разносится по улице, но понять, где находится источник почти невозможно. Я дергаюсь, выискивающе смотря по сторонам – тени в окнах домов, неровные силуэты совсем вдалеке, – визг мог раздаться откуда угодно.

– Вперед, – тихо протягиваю, не поворачивая головы к горгоновцам, – быстро.

Но и шага не делаем, как раздается еще один нечеловеческий вопль. Многоголосое эхо множит полный ужаса крик. Единовременно с окликом Сары я замечаю борьбу фигур на одном из верхних этажей офисного здания. Нет времени опомниться. Секунда. Время будто замедляется на какую-то долю мига, когда человек, сделавший шаг на подоконник, делает выбор, страх чего сильнее: тварей в темноте офиса или всемирного тяготения. Еще секунда. Я не успеваю сделать вдох. Шаг. Короткий вскрик. Шлепок тела об асфальт. Разрастающаяся темная лужа крови.

В это же мгновение Чарльз начинает блевать. Я дергаюсь к нему, но краем глаза вижу еще одну выпадающую из окна фигуру. Хлопок. Я жмурюсь, вздрагиваю: в ушах мерзкий хруст ломающихся костей, в ушах эхо от того, как рвет Чарльза. К горлу подкатывает тошнота, и стоит усилий остаться стоять на ногах.

Я не оборачиваюсь на тела: стараюсь сконцентрировать внимание на другом. Говорю с Тарэном, пока Сара помогает ему выпить воды. Краем глаза смотрю за Норманом, в спешке заряжающим пистолет.

Чарльз отхаркивает коричневый сгусток, вновь задыхаясь в приступе кашля. Поднимает глаза к черному небу, молит Матерь о помощи одними губами.

Внезапно из моей рации раздается шум. Ожидаю услышать голос Роберта, но, получив ответ, обмираю. Остальные горгоновцы широко распахивают глаза.

– Кристофер, прием! – я сильнее сжимаю в руках рацию, не в силах ответить. – Льюис, где ты там?!

– Прием, Генри, – наконец хрипло выдавливаю, – что у вас?

– Угодили в засаду. Мы с Исааком смогли выбраться; Роджера потеряли. Исаак ранен немного, помощь бы нам не помешала, или хотя бы наводка, как нам быстрее к вам срезать, – небольшая пауза. – Ты был прав, нужно было сразу налево уходить. Там и вышли в итоге.

Я сжимаю зубы, с пару секунд напряженно думая и принимая тяжелое и безрассудное решение. Переглядываюсь с Сарой, и та качает головой, уже понимая, что я задумал.

– Где вы? – спрашиваю, выдыхая и выпрямляясь, пока Генри быстро надиктовывает свое местоположение.

***

Я глянул через плечо на Стивена. Мы в скором темпе продвигались вперед. В лесу пахло сыростью, плесенью; стояла небольшая дымка. Объяла звенящая тишина. Ветер стих. Мелкая водяная пыль в воздухе. Тяжело назвать погоду летней для здешних территорий; да и осенней ее хер бы кто назвал – непонятная мешанка, от которой болела голова и рубило нещадно. Жара, нехарактерные бури, дожди, и небо, которое в один день напоминало весеннее, в другой – зимнее.

Дэвис плелся правее и чуть позади. Мы помнили, что вместе с Марком была обращенная попутчица, а потому старались еще пристальнее вслушиваться и вглядываться в то, что происходило вокруг. Хотя тишина стояла такая, что даже незначительный шорох не остался бы незамеченным.

Шли молча. Чувства и эмоции одерживали победу над холодным рассудком, что опасно и опрометчиво. Это могло сплести ловкую петлю на шее, а потому я старался отвлечь себя на любые практические размышления. Увы, удавалось не так успешно.

А впрочем, едва ли можно спасти летящего на смерть.

Я подумал о том, что иду в спешке. Мне действительно хотелось скорее все осмотреть и вернуться на место стоянки; очень волнительно покидать своих, тем более, там находился инфицированный Марк. Сомнений в его заражении у меня не было, а если сомнения и закрадывались единично, рисковать, в любом случае, не хотелось.

Наверное, потеряй я еще кого-нибудь в те часы, то точно пустил бы пулю себе в голову. Я был на такой грани отчаяния и непонимания, что мне не верилось, что это действительно был я. В те минуты, я едва не нарушил главный постулат – не отчаиваться. Ни при каких обстоятельствах не отчаиваться.

То, в чем убеждал себя всю жизнь. То, в чем убеждал себя с самого первого дня службы. То, в чем убеждал себя каждый день, будучи горгоновцем.

То, в чем пытался убедить Шайер там, у трейлера, в день, когда мы покидали охваченный Северной заразой °22-1-20-21-14.

Я не мог понять девушку, хотя достаточно неплохо разбирался в людях. И, признать, не знал, чего стоит от нее ожидать. Ее недосказанность на прямые вопросы Сборта, осторожничество при разговорах… Шайер всегда подбирала слова, следила за мыслями и озвучиваемыми формулировками.

– Ты не в своем уме, Крис! – зло восклицает Сара, пока я перезаряжаю пистолеты и перепроверяю быстродоступность оружия. Норман, скрестив руки, стоит, опершись о стену дома. Рядом с ним сидит на корточках Чарльз, покашливая; выглядит он значительно лучше, землистый цвет с лица сошел. – Ты опять собрался нарушить приказ Сборта?! Почему было нельзя просто назвать им наш адрес?! Почему их нельзя было сразу направить к машинам?! Что ж вы все усложняете постоянно?! Создаете себе проблемы на ровном месте, выбирая самые нелогичные и безрассудные пути!

– Они знают о месте встречи "Горгоны", но физически не успеют добраться. А что творится на дорогах, ты сама видела, не знаю, можно ли где-то хотя бы на мотоцикле проехать. К тому же, – я покрепче затянул жилет на груди, – Исаак ранен, они выдохлись. Вас я довел, останется только подождать Сборта с остальными; уверен, не пройдет и десяти минут, как остальные горгоновцы будут здесь, – я сдавленно выдыхаю, смотря на строгое лицо Карани. – Я не могу поступить иначе, Сара, им требуется помощь. Не смог вернуться за Джереми, так хоть за ними вернусь.

– За Джереми мы возвращались вместе, – почти неслышно парирует девушка.

– Связь работает? – я указываю на рацию Нормана, игнорируя замечание Сары. Роудез кивает, зная, что уже бесполезно пытаться меня образумить. – Не малые дети, дождетесь папочку без приключений, – озираюсь по сторонам, – да и здесь вроде спокойнее…

И правда тихо. Даже тел на асфальте нет. Пара оставленных разбитых машин и развороченная лавка с уличной едой.

– Ты хотя бы оповести Роберта.

– Чтобы начать выслушивать в свой адрес еще раньше? Нет уж, увольте, лучше отсрочу этот чудный миг и потом за один раз огребу по полной программе, – стараюсь отшутиться, но все остаются серьезны и несколько скептически оценивают мою шутку. Беспокойство Сары и вовсе видно невооруженным глазом. Особенно она начала переживать после того, как я заявил, что отправлюсь за Генри и Исааком один, и никого с собой не возьму. – Да бросьте. Это мое решение, и мое нарушение приказа Сборта. Одним больше, одним меньше, мне роли не сыграет.

– Крис, нарушение приказа в этом случае такая мелочь, что…

– Что может быть ужаснее лишиться звания горгоновца? – кривлю губы в усмешке, хотя слова мои идут от сердца и души. Сара громко цокает, хлопая себя по бедрам. – Умирать я сегодня точно не собирался, не беспокойся, – затем выдыхаю и продолжаю серьезнее. – Если у меня сейчас есть возможность спасти наших, я ей воспользуюсь. Вас я провел. Своего решения я не поменяю и не советую со мной спорить, – с секунду молчу, переводя взгляд на Тарэна. – ты прав, я не Сборт. Я буду делать то, что должен. Класть на остальное. Тем более когда-то отчасти благодаря этому меня Роберт и приметил.

Поднимаю голову к небу, натягиваю на лицо спокойную улыбку. Подхватываю портфель, беру в руку мачете. Похлопываю Нормана по плечу, намереваясь выдвигаться вперед.

– Я с тобой пойду, – выпаливает Чарльз поднимаясь, и, прежде чем успеваю возмутиться, продолжает, – я лучше остальных ориентируюсь на местности. На моей карте отмечено все, что только может быть отмечено. Пока было время, рассмотрел все возможные маршруты, – он смотрит прямо мне в глаза, и кажется на мгновение, что его лихорадит. – Кристофер, прошу. Ты выполняешь то, что должен; так позволь и мне делать то, что обязан делать.

– Нет.

– Ты сам запутаешься. Вы не поспеете за нами со Сбортом, но я смогу провести всех нас по короткому пути.

Память Чарльза феноменальна. Пусти его в самый страшный и запутанный лабиринт с монстром, он без труда и нитки найдет выход.

– Я прошу тебя, Кристофер. Возьми меня с собой.

Смотрю на него и не знаю, что делать. Но решение нужно принимать быстро и действовать спешно.

Еще мгновение. Киваю. Нехотя и не особо твердо. Затем оборачиваюсь к Саре.

– Как встретите Роберта, сообщи мне. Мы с Чарльзом и остальными вас нагоним по дороге.

—Будьте осторожны, – надрывно отвечает девушка. Норман, улыбаясь (хотя на лице его тревога), жмет мне руку. Я, кивая Чарльзу, пускаюсь медленным бегом вперед, а тот почти сразу направляется за мной.

Сжал зубы, опуская на пару мгновений голову и смотря себе под ноги: все не мог принять, не мог осознать. Не мог смириться и, возможно, простить самому себе. Чего именно простить я, наверное, и не знал толком: изнутри сжирало чувство вины, рушило и выворачивало наизнанку. Раз за разом вспоминал прошедшее, вновь и вновь прогонял, будто бы непреднамеренно, те часы перед глазами. Вспоминал, вспоминал до деталей, вспоминал до запахов, цветов и ощущений. Каждый миг. Каждую секунду. А потом, когда боль и тоска становились настолько нестерпимыми, что хотелось физически перестать существовать, обрывал себя на мыслях.

Откровенно говоря, уже и не мог понять: сами ли воспоминания лезут в голову, или я собственноручно и перманентно стараюсь себя ими добить.

Хотелось раскрыть ребра, чтобы все изнутри вылетело, чтобы больше не чувствовать ничего. Хотелось вырвать себе сердце, чтобы оно не ныло и не билось в глотке… Хотелось кричать. До безумия хотелось завопить от собственной никчемности и бессилия.

Но я знал одно. Начнешь жалеть себя, начнешь отчаиваться и опускать руки – сломаешься. Начнешь жалеть себя – потеряешь к себе уважение. Когда страшно, когда больно, когда внутри все рушится – нужно взять себя в руки, повторять как мантру: не смей отчаиваться. Не позволяй себе такой роскоши.

Даже когда мир рушится. Не отчаиваться.

Даже когда не видишь выхода. Не отчаиваться.

Даже когда кажется, что сил больше нет. Что смысла больше нет. Что жизни больше нет.

Не отчаиваться.

Я просто пытался скрыться от того, что сжигало изнутри. Мог ли я очистить свою совесть? Мог ли избавиться от волнений? А именно это и необходимо. Иначе пути вперед не существовало.

Но разве кошмары преследуют тех, кто ни в чем не виноват? Сжирает ли совесть невиновных?

Чем ближе к центру, тем больше зараженных. Город почти полностью обесточен, и неровно освещенные улицы сменяются полным мраком. Дыхание перехватывает то ли от страха и паники, то ли от нескончаемого бега. Языки пламени очерчивают путь. Воняет гарью, воняет бензином, воняет трупами – натянутый на лицо бафф не спасает от смрада. Голова кружится и гудит.

Достреливаю магазин "до железки". Ругаюсь.

Сознание не помутнилось, нет. Оно улетело к хренам.

Не сразу понимаю, когда происходит столкновение на улице с Исааком и Генри. Мы бессвязно перебрасываемся парой слов, продолжая отбиваться от нескончаемого количества тварей, взявшихся просто из ниоткуда. Моя рация скрипит, но на связь я выйти и при желании не смог бы. Генри прикрывает мне спину, пока выуживаю мачете. Удар. Еще один. Откуда-то раздаются вопли и крики. Эхом доносится стрельба с других улиц. Рация продолжает ловить сигналы. На грани сознания проносится мысль о том, что это Сборт пытается связаться. Краем уха слышу крик Чарльза уходить за ним. Подаю знак Исааку, подталкиваю Генри вперед, сам отступаю. Все крутится под ногами.

Безумие. Сплошное безумие. И так много крови вокруг.

Никогда не видел столько крови.

Разверзшийся ад.

О, Небеса, Богиня Матерь, хотя бы кто-то! Дайте сил пережить эту ночь, ведь в эту секунду я уже и не верю, что вновь увижу рассвет. В эту секунду, отбиваясь от зараженных и пятясь назад в неизвестность, мне кажется, что я захлебнусь кровью.

Я не понимаю, куда мы движемся, слепо доверяюсь Чарльзу; беспорядочно защищаюсь и смотрю, словно обезумев, по сторонам. Каждая клетка в моем теле, каждый нерв напряжен до предела. Мы петляем между домами, передвигаясь по узеньким переулкам, дорожка в которых часто меняет направление.

Мы бы действительно заблудились без Тарэна.

Один из зараженных набрасывается на Генри, но я успеваю метнуть нож. Горгоновец кивает мне нервно, переступает через тело. С обеих сторон высится кирпичная кладка стен.

Я двигаюсь впереди, зачищая территорию. Чарльз резко сворачивает налево, и мы выходим на просторный полупустой проспект. Неоновые вывески отражаются флуоресцентными цветами на асфальте. Порыв прохладного воздуха. Чуть поодаль, не выпуская нас из виду, двигаются еще зараженные.

В момент раздается звук бьющегося стекла, а за ним – обрывистый крик за моей спиной. Я резко оборачиваюсь и вижу, как несколько зараженных впиваются в шею и плечи Генри зубами. Замираю на месте. Руки и ноги словно закостенели, я не могу сделать и шага.

– Сукин ты сын! – кричит Генри, делая выстрелы невпопад. – Уходите! – кричит он в болезненном припадке. Кровь бьет из Генри, он вопит уже что-то бессвязное. – Не.. Помо.. Кри..

Зараженные приближаются.

В эту же секунду начинает падать Чарльз, будто подкошенный. Я чудом успеваю подхватить его.

– Лестница… Пожарная… Нужно немного отдохнуть… – с трудом выдавливает он.

Делаю неуверенный шаг назад. За ним еще один. И еще…

Сильнее перехватываю Чарльза, закидывая его руку себе на плечи. Двигаюсь вперед, где Исаак уже нашел ту пожарную лестницу, о которой говорил Тарэн.

И в моей голове пустота. И в грудной клетке тоже пусто. Мне кажется, что мое сердце не бьется. Перестало. В голове все еще кричит Генри. Все звенит и жужжит. Я в таком коматозном состоянии, будто сам перестал существовать.

Не верю, что вновь увижу рассвет. Вокруг меня – бесконечно долгая ночь кошмарного сна. И не уверен, если выживу, что смогу вновь спать. Все, что будет перед моими глазами – кровь и умирающие горгоновцы. Все, что буду чувствовать – паника и дикий липкий страх, настолько сильный, что начинаешь задыхаться.

Не оборачиваюсь к телу Генри. Он уже не кричит. Не захлебывается кровью. Все кончено. Для него все кончено.

Уши мои закладывает, не слышу вопросов и слов Исаака. Невероятным образом помогаю Чарльзу взбираться по лестнице. Металл жжет пальцы, в переулке завывает ветер, перед глазами пелена. Не думаю, что смогу потом вспомнить, как мы оказались в квартире. Сознание начинает возвращаться ко мне в тот момент, когда сижу на полу у окна, опершись о стену и смотря затуманенным взглядом вперед. Сердце стучит в глотке, руки по локоть в крови, которую я замечаю только сейчас. По лицу тоже стекает кровь. Я неуверенно поднимаю руку, вытирая лицо и шею. Становится лишь хуже. В осколке битого зеркала на полу вижу кусок моего отражения.

Исаак ходит из одного угла комнаты в другой, перебирая в руках оставшиеся патроны и тихо беспорядочно нашептывая себе молитвы под нос. Чарльз лежит на полу, свернувшись в клубочек и подрагивая, точно в болезненном припадке.

И я не знаю, что дальше. Я не хочу знать, что дальше. Ужасаюсь тому, что может быть дальше.

Ветки хрустели под ногами. На пути поваленные деревца, поломанные ветви, несколько эбиновив рухнули в лесу; на самой дороге больших деревьев больше не было.

– Нам крепко повезло, что машины не снесло, – голос Стивена немного вывел из оцепенения, – и что Миху ветром не перенесло на какую-нибудь мощеную золотом дорогу.

Я хохотнул. Затем задумался.

– Благо, машины тяжеловесы. И, знаешь, – я скептически окинул взглядом округу, – здесь много старых деревьев. Посмотри: сухобочины, расколы. У тех, которые рядом с нами повалились, ствол с трещинами, так что это был лишь вопрос времени, когда они рухнут. Вон еще одно, – я кивнул в сторону, где достаточно раскидистое, но полусухое дерево наклонилось к земле градусов на пятьдесят. – Здесь и ветра никакого не нужно. В любой момент упадет.

– Самое ироничное, что я настолько крепко спал, что вообще ничего не слышал. Мне кажется, я бы и бомбежку пропустил.

Удивительным то не было. Тяжело вспомнить, когда мы крайний раз нормально отдыхали и высыпались. Хотя сейчас я с трудом мог воскресить в памяти любые события, произошедшие до нашего приезда в °22-1-20-21-14. Зато отчетливо помнились и машины скорой помощи, и полицейские конвои, и высокий железный забор, и сигнальные оградительные ленты. Визг сирены и общая паника. А мы, дураки, наивно полагали, что все быстро придет в норму. "Горгона" настолько погрязла в юго-западных разборках, что Северная зараза казалась далекой и почти не существующей. К тому же, ты можешь один раз среагировать на странное и безрассудное поведение правительства. Два раза насторожиться. Три. Но на двадцатый раз махнешь рукой. И, наверное, просто в определенный момент и Роберт, и все мы, стали воспринимать слухи с Севера не больше, чем очередной политической интригой. Да и мало ли бывало инфекций и эпидемий?

Правда, ни одна из них не возвращала мертвецов к жизни.

–… Крис? – достаточно громко позвал Стивен. Я обернулся; по взгляду Дэвиса понял, что он окликает меня не первый раз. – А, ладно, забей. Просто думал вслух.

– Но а все же?

– Погода совсем дурная. Я за свою жизнь никогда не видел, чтобы такие резкие и ощутимые перемены в погоде происходили.

Мимо со звонким треском пронеслась небольшая птица. Я глянул на небо: серое и неприветливое. Даже погода неблагосклонна.

Чарльз раскладывает карту на полу. Немного взволнованно, но это скорее следствие нашей спешки. Движения Тарэна быстрые, немного нервные. Я смотрю на него и вспоминаю, как какое-то время назад, минут около двадцати-тридцати, горгоновец пребывал в состоянии полубреда, из которого мы с Исааком тщетно старались его вытащить. Чарльз бредил, иногда вскрикивал, и приходилось зажимать ему рот рукой; зараженных меньше под окнами не становилось, да доносившиеся из-за стены звуки мало напоминали человеческие. Вскоре Тарэн заснул. Буквально минут на десять. Совсем затих, что напугало не меньше его бреда. Почти не дышал – Исаак проверял его пульс и подносил зеркало к носу. Но когда Чарльз проснулся, то будто бы вовсе не было бреда и температуры – абсолютно нормальная речь, плавный ход мыслей. Единственное, что не прошло – неестественная бледность его кожи. Казалось, что он светится в темноте комнаты.

Исаак сидит рядом, перезаряжая оружие – благо он додумался забрать у тел полицейских снаряжение, – после гибели Генри почти ни слова не произнес; шок от потери друга, с которым они оба пришли в "Горгону" два года назад. С которым вышли живыми из-под артобстрела в Холодном штиле. С которым в этом чертовом городе смогли выбраться из засады.

Работающая рация осталась только у меня – Исаак потерял свою еще поздним вечером, когда весь ад только начинался. Рация Чарльза села. Понимая, что добираться до горгоновцев или до машин долго, приходится на время выключить единственную рабочую, чтобы оставалась возможность позже выйти на связь. Сейчас, в любом случае, связываться со Сбортом глупое решение.

Карта у Чарльза будто из музея древностей, настолько потрепанная. Куча надписей, стрелок, линий, большинство из которых понятны одному только ему. Но физическая карта Тарэну будто и не нужна, перед его глазами все переплетения дорог и проспектов, лабиринты домой. Дай ему белый лист, и он с точностью нарисует ее заново со всеми деталями.

Чарльз делает еще несколько пометок, как вдруг его синий карандаш обламывается. Тарэн как-то ожесточенно ругается, в нетерпении отбрасывает поломанный карандаш в сторону, почти злобно затем смотря на нас с Исааком. Я медленно вздергиваю бровь. Затем спокойно достаю искусанный огрызок моего красного карандаша из кармана.

– Не нужно, – фыркает Чарльз, – уже все написал. Слушайте, как мы можем поступить…

Глаза его помутненные. Чарльз точно похудел за этот час и осунулся. Чем больше он говорит и описывает разные пути отхода, тем явственнее я замечаю, что рассказ его лихорадочный. Здравый в плане логики, правильно построенный. Но голос Чарльза все меньше напоминает его собственный.

А может, это у меня уже крышак едет.

Тарэн рассказывает, объясняет, принимается подбадривать нас, но тупое чувство неизбежности закутывает с головой, сжирает изнутри грудной клетки.

Вношу несколько незначительных корректив в план Чарльза. Втроем продумываем и обговариваем еще пару возможных путей отхода. У нас осталась пара светошумовых гранат. Надеюсь, они смогут отвлечь этих тварей, чтобы мы смогли выбраться.

Я чиркнул спичкой, машинально закрывая ладонью огонек и поднося его к сигарете. Втянул дым. Сладко-горький.

Перед глазами пустая трасса. Немного свежих следов от шин. Дальше – поле. Где-то у горизонта несколько одиноких деревьев.

Тишина. Пустота. Мир замер в дрожащем ожидании, как выразилась недавно Шайер. Вопрос только, в ожидании чего, ведь подобной кульминации предполагалась соответствующая развязка. И, опять же, если кульминация событий уже свершилась, в чем я сомневался.

Фатум подкрадывается незаметно.

– Машины Марка нигде поблизости нет, – сообщил Стивен, опуская бинокль. – Да и вообще ничего нет, кроме того мотоцикла, который мы еще в прошлый раз заприметили.

Я тяжело выдохнул, облизнув пересохшие губы. От сигареты вкус горечи не только во рту, но и на губах.

– Возвращаться будем немного сойдя с тропы, – я скривился немного, оббивая с сигареты пепел, – попробуем расширить территорию осмотра. В лесу вроде спокойно. По крайней мере, ничего особенного не увидели и не услышали.

Искать машину Марка нецелесообразно, как синегрудых птиц на болотах. Мы могли только гадать, где он вылетел с дороги, и как долго петлял по лесу. Если зараженная выбралась из разбитой машины и направилась за Марком, то, чтобы ее найти, надо прочесывать весь лес с поисковым отрядом.

– Как думаешь, – бросил Стивен, когда подошел ко мне, – когда Роберт понял, что дело в °22-1-20-21-14 пропащее?

– Полагаю в тот момент, когда отдал нам приказ как можно скорее уходить, оставив посты и не забирая отставших, – ответил спустя недолгую паузу.

– Я все думаю о том, могло ли сложиться иначе…

– Уже никогда не узнаем, – я пожал плечами. – Но мы выбрались. И далеко не последнюю роль в этом сыграло то, что Сборт лучше остальных нас сохранил здравомыслие.

– Мы привыкли полагаться на Роберта. Хотя истерия у всех началась, когда мы уже выехали из города. Прошел аффект, начало приходить осознание.

– Не, осознание приходить не стало. Оно и не придет, наверное. Смирение – может быть, – качнул головой. – Ладно, не нагнетаю. Будем разбираться с проблемами по мере их появления и четкого определения.

– Если бы ты всегда был таким спокойным и рассудительным, – патетически заметил Стивен, добродушно улыбнувшись, – то жилось бы тебе намного легче, и кучи проблем избежал бы.

Я окинул Дэвиса скептическим взглядом:

– Дружище, я ведь и тебе лицо разбить могу.

Дэвис посмеялся искренне, да и я ухмыльнулся, вдохнув полной грудью. Сделал крайнюю затяжку, бросая затем сигарету на асфальт.

– Знаешь, – вдруг осторожно проговорил Стивен, – а ведь Сборт тогда тянул время, чтобы тебя дождаться. До последнего.

Я сжал зубы, но ничего не ответил. Даже головы не повернул. Лишь хмыкнул, почти незаметно качнув головой.

– Ох, не вовремя ты, Тарэн! – кричу, ударяя мачете в сторону. Зараженный валится на асфальт, а я, передвигаясь вперед, тащу на себе Чарльза. Теперь остается полагаться только на милость Небес… И они будто слышат. Да только Небеса ли?..

Через пару минут Тарэн вновь на ногах. Быстрее нас. Бодрее нас. Проворнее нас.

В состоянии смеси аффекта, адреналина, паники и страха провернешь самые невероятные деяния, но не запомнишь ничего. Почти на нуле огнестрела мы минуем тварей в переулке. Пробегаем пару улиц в считанные минуты на одном дыхании. И все это время Чарльз словно сильнее, бодрее и ловчее нас с Исааком вместе взятых. Никогда еще я не видел Тарэна-младшего таким уверенным и скорым. Нас чуть не сбивает парочка мотоциклистов, со свистом пролетая в направлении выезда из города, но мы вполне успешно продвигаемся вперед. Вокруг нас то и дело мелькают зараженные, убегающие в панике люди, и мы сами сливаемся с этим потоком суматохи и безумия.

Пока в один момент Чарльзу вновь не становится плохо. Очень внезапно. Он валится на асфальт, крича, что не чувствует ни ног, ни рук. Он кричит. Кричит от боли. Боли, которая возникла из ниоткуда, по щелчку пальца… Вновь волоку Тарэна на себе. Чарльз шепчет бессвязное.

– Кристофер, не могу… Не могу… – еле различаю среди путаного потока звуков от Тарэна. – Их много… Я задерживаю… – но тут же его уверенный голос меняется плачущими мольбами. – Не оставляй меня, не оставляй. Прошу, только не бросай меня здесь. Я не хочу. Пожалуйста… – мы переглядываемся с Исааком. – Вам нужно спешить. Я обуза. Кристофер, слышишь? Оставь меня, – Чарльз глухо кашляет. – Слышишь, Кристофер? Не бросай меня тут. Мне нужно к Стэну. Он ждет же…

– Потерпи, приятель, Миха тебя подлатает, – стараюсь говорить уверенно. – Нужно было тебе с Сарой и Норманом оставаться.

– Не, – качает головой Чарльз, натянуто улыбаясь и тяжело дыша, – не, это не помогло бы. Хочу знать, что выполнил свой долг горгоновца, – тихо посмеивается, затем разразившись кашлем. Исаак бросает на него обеспокоенный взгляд, а затем испытующе глядит на меня. – Зачем, зачем я пошел с тобой… Зачем пришел в "Горгону"… Не оставляй меня. Я задерживаю… – голос Чарльза переходит в неразличимый шепот.

Тарэн становится тяжелее; он уже почти не идет, ноги совершенно его не слушаются. Исаак перехватывает Чарльза с другой стороны, и мы стараемся быстрее миновать очередной открытый участок дороги.

Где-то в отдалении звучит эхо органной музыки.

К удивлению, ближе часам к пяти начало распогаживаться. Солнце пробивалось через ветви деревьев. Мы со Стивеном возвращались назад, почти не разговаривая. Дурные мысли навязчиво лезли в голову, страшные картинки рисовало разбушевавшееся воображение. В горле саднило. Голова трещала. Мало того, что обстановка не являлась особо располагающей, так еще и собственный организм добивал.

Рация молчала, что хотя бы немного успокаивало.

– Исаак, он уже минуты три в сознание не приходит, – я оправляю Чарльза, что безвольно и недвижно повис на нас. Почти неощутимо он дышит, пульс прощупывается нечетко, и мои опасения за его жизнь достигают апогея. – Боюсь, мы не успеем к Боуру.

– Еще бы твоя рация не глючила, – качнув головой, обреченно проговаривает Исаак в ответ. – Все как-то затихло, заметил? – я коротко киваю. – Вертолетов уже не слышно, выстрелов тоже почти нет… – горгоновец с секунду молчит. – Вообще ничего не слышно, – голос его обрывается. – Скоро светать начнет.

– Не факт. Все небо в тучах.

– Рассвета мы уже не увидим, да? – хмыкает Исаак, и в его вопросе больше утверждения, чем самого вопроса. – Смотри, аптека! – восклицает он, указывая рукой вперед на небольшую вывеску. – Там наверняка бинты, нашатырь есть, прочая лабуда, а, может, повезет и будет хоть кто-то, кто поможет Чарльзу!

Но в аптеке – пусто. Витрины разбиты, много всякого барахла валяется на полу. Душно, темно и воняет лекарствами.

Мы укладываем Чарльза на пол, а сами в спешке начинаем искать что угодно, что может пригодиться. В один момент Тарэн издает протяжный хриплый стон, и я мгновенно срываюсь к нему. Опускаюсь на пол, замираю, не зная, что делать. Чарльз открывает помутненные глаза, по его вискам катятся слезы. Исаак через секунду оказывается здесь же, держа в руках темные ампулы. Я осторожно приподнимаю Чарльза, крепко сжимая его плечи. Тарэн, увидев флаконы в руках Исаака, лишь качает головой, сжимая и разжимая синие потрескавшиеся губы. Затем поворачивает голову ко мне, и совершенно четко и спокойно произносит:

– Крис, присмотри за Стэном. Не старайтесь загрызть друг друга, ладно? – я, опешив, скорее неосознанно киваю головой. – До конца, – на губах Чарльза появляется вымученная улыбка. Затем он делает хриплый вздох. Его тело обмякает в моих руках, а голова безвольно поворачивается на бок. Глаза Чарльза болезненно блестят. Он не дышит.

Я замер на месте, как вкопанный. Мотнул головой с силой. Стиснул зубы. Сжал и разжал кулаки – руки влажные, холодные. Сердце клокотало о ребра, грудь стянуло болью.

О, Небеса, даруйте мне избавление! Даруйте забвение! Пусть сотрутся те минуты из памяти, пусть притупятся воспоминания! Стоило вспомнить одну секунду, любую секунду тех страшных минут, часов, дней – и тут же перед глазами в хронологическом порядке возникал кошмарный фильм. Я не мог его поставить на паузу. Не мог выключить. Раз за разом погружался в воспоминания, что как яд расползались у меня в голове.

Стивен возник передо мной, щелкая пальцами. Взглянул мне лицо. Понимающе кивнул. Похлопал по плечу. И я был благодарен за этот молчаливый жест – не нужно лишних слов, мы все всё прекрасно понимали и ощущали.

Когда вернулись, уже начало вечереть. Небольшая вылазка, если ее так можно назвать, отняла больше времени, чем я предполагал.

К часу нашего возвращения Шайер уже успела побеседовать с Марком (а так как она всюду таскалась с записной книжкой Гивори, можно было предположить, что именно в ней она делала свои заметки, сделав ее уже своей рабочей тетрадью). Сару на крыше трейлера сменил вернувшийся Стивен. Норман возился под капотом машины, а Сэм стоял на подхвате рядом – помогал. Меня Миха встретил немым вопросом. Впрочем, взаимным. Мы обсудили сложившуюся обстановку. Роудез, тщетно вытирающий испачканные мазутом руки, включился в нашу полемику о том, был ли вообще смысл пытаться что-то придумать с деревьями, преграждающими путь. Михаэль отмахнулся в конце концов, сказав, что любое решение будет принято исключительно Робертом, и его нам и нужно дожидаться. Дорт молча стоял рядом с нами, внимательно слушая, а затем направился к Шайер.

С Михой, уже один на один, обговорили ситуацию с Марком и мертвецами в лесу. Боур согласился, что на ночь будет рациональнее оставить двух дежурных. Нюстрама решили закрыть в трейлере одного. Если погода не испортится, то для горгоновцев не будет некомфортным поспать в спальниках на свежем воздухе.

От Сборта пока вестей не поступало – это не плохой знак, но и хорошим его не назовешь. Возможно, им со Стэном пришлось пройтись дальше. Боур сказал пойти поспать и ни о чем не переживать, мол, сообщит, если вдруг что.

Первая половина ночи – дежурная для меня с Норманом. И ночь обещала быть долгой и тяжелой. Нужно отдохнуть.

***

Мы сидим с Исааком на холодной плитке поодаль от тела Чарльза и молча курим. Руки дрожат, в голове пусто. Мы не можем ни с кем связаться. Рация не ловит. Кажется, что прошло минуты три с момента смерти Чарльза, но миновал час. Может больше.

Я заторможен и полностью утратил ощущение реальности происходящего. Ознобит.

Исаак неподвижен. Согбенные плечи. Обессиленная поза. Он поседел за эти сутки.

Докуриваю сигарету и отбрасываю окурок в сторону. Затем откидываю голову к стене. Закрываю глаза. Чувство времени утрачено. На улице тишина. Только ветер.

Бессмысленно. Все бессмысленно. Нас с Исааком осталось двое. Нужно каким-то образом вернуться. Непонятно каким. Непонятно зачем. Непонятно, каким образом объяснять Стэну, что его брат умер. Непонятно, как рассказать всем, что Генри разорвали. Как и Роджера. Как и Джереми.

Исаак закуривает еще одну. Последнюю из пачки. Опускает лицо.

Даже если Сборт не выходит на связь, и мы не знаем, где вторая часть "Горгоны", мы можем сразу направиться к стоянке наших машин. Можем. Но сил на то нет. Внутри все непомерно тяжелое. Груз прошедших дней упал на плечи и придавил к холодной керамической плитке на полу. Сдвинуться с места, поднять себя – все это почти нереально. Ноги не слушаются. Руки не слушаются.

Нужно немного отдохнуть. Прийти в себя. Пару минут. Всего пару минут…

Не понимаю, что происходит. Все кажется искусственным, ненастоящим. Я боюсь повернуть голову, боюсь увидеть тело Чарльза. Один из самых юных горгоновцев. И полутора лет не прошло с момента его вступления в группу. Меньше только Аманда, пришедшая к нам восемь месяцев назад. Но она со Сбортом. Он проследит и за ней, и за Сарой с Норманом, и за остальными…

Чарльза нет. Я не верю. Не могу поверить. Так внезапно. И мы не сделали ничего, чтобы спасти его. Мы даже не знали, что можно сделать. В его смерть точно не могу поверить, он всегда такой удачливый был. Ни разу в переплет не попадал. Ни разу ранен не был.

Был.

Почему он мертв? Почему умер? Абсолютно здоров. Раны незначительны. Ни одной серьезной. Еще вечером был бодр и силен. Буквально пару часов назад казалось, что он горы способен свернуть.

Я бросаю короткий взгляд на часы на руке Исаака. Почти семь.

– Нужно идти, – проговариваю хрипло, – мы бессмысленно теряем время, уже ничего не исправишь.

Поднимаюсь. Пошатываясь, подхожу к Чарльзу. Замираю на мгновение, смотря на неестественно выступающие на его теле вены. Бледно-серая кожа, покрытая темными ветвистыми полосками кровеносных сосудов. Опускаюсь на одно колено, дрожащими руками снимаю рацию Чарльза. С секунду медлю. Бросаю взгляд на лицо Тарэна. Вздрагиваю. Выдохнув, осторожно забираю из внутренней части его жилета карту с заметками.

– Крис, я не хочу никуда идти, – вдруг безразлично проговаривает Исаак. Оборачиваюсь к нему. – У меня, как и у всех нас, ничего и никого нет кроме "Горгоны". Но, поверь, после всего, что произошло за эту ночь… Я не хочу никуда идти, правда. Я не смогу забыть. И не смогу жить дальше со всем этим. Преисподняя поднялась на нашу землю.

– Сейчас в тебе говорят эмоции, – стараюсь ответить твердо. – Не принимай поспешных решений. Давай, вставай. Не отчаивайся, – подхожу к Исааку и, схватив его за жилет, рывком поднимаю. – Послушай, мы должны выдвигаться вперед. Сейчас. Ничего уже не изменишь. И никак не поможешь. А сейчас мы уйдем отсюда вместе. Нагоним "Горгону". Когда выберемся из этого дерьма, тогда и будем оплакивать, – тот неуверенно кивает. – Ладно. Я пойду, возьму пару бутылок воды, а ты попробуй еще раз связаться со Сбортом, – протягиваю Исааку свою рацию. Он с секунду неуверенно смотрит на нее, но потом твердо кивает.

Я захожу за стеллаж. У самого в голове царит хаос. Медленно прохожу вперед, переступая через коробки и разбитые склянки. Стекло хрустит под ногами.

Все происходит буквально за пару мгновений: внезапно раздается короткий выкрик Исаака: "Чарльз очнулся!". Я замираю буквально на секунду, чуть ли не теряя равновесие, ведь…

Он не может очнуться. Он был мертв. Больше часа. Уже остыл. Я только что был рядом с ним. Он был мертв, ведь не мог же…

И далее раздается дикий вопль. Я срываюсь с места. Поскальзываюсь. Почти падаю, но мое стремление скорее оказаться у Исаака сильнее гравитации. Слышу гортанные вопли. Еще через мгновение выпрыгиваю из-за стеллажа и тут же непроизвольно отшатываюсь назад: распластанный на полу Исаак хрипит, но не старается оттолкнуть от себя Чарльза, впивающегося в его лицо, его шею зубами… Кровь бьет пульсирующей струей, и ярко-красная жижа заливает пол. Исаак бьется в судорогах, а еще через пару секунд перестает двигаться.

Не могу удержаться на ногах. Меня будто сбивает. Ударяюсь о стену и сползаю на пол, продолжая смотреть, не моргая, как Чарльз рвет и жрет Исаака. Дрожащими руками вынимаю из кобуры пистолет.

– Чарльз, сукин ты сын, – голос срывается. – Что за тварь в тебя вселилась?..

И Чарльз слышит. Поднимает лицо от тела Исаака, медленно поворачивается ко мне. Из его рта свисает кусок человеческой плоти, а челюсть медленно пережевывает мясо. Кислота подкатывает к моему горлу. Я вскакиваю на ноги. Вскидываю пистолет, стискивая зубы.

Он ведь мертв. Мертв!

Передергиваю затворную рамку, не снимая Чарльза с прицела, а тот встает. Медленно и нерасторопно. Начинает двигаться на меня.

– Стой на месте! – почти рычу. – Чарльз, не заставляй меня спускать курок!

Но говорю это не для него. Для себя. Чарльз хрипит, клокочет, вертит головой, разевая окровавленный рот.

На грани рассудка понимаю, что он действительно мертв. Что он просто стал такой же тварью, как и те монстры на улице. На грани рассудка. Но эмоции затуманивают все.

Сдавленно выдыхаю. Сжимаю сильнее пистолет. Секунда. Стреляю в сердце, зная, что не поможет.

Тарэн остается на ногах. Лишь на мгновение замирает, точно дрогнув, когда пуля проходит навылет, а затем вновь делает шаг ко мне.

Так и будет. Так и должно быть. Те твари тоже не умирали практически ни от чего. Я понимаю это. Знаю это. Но…

Я стреляю еще раз. Несколько выстрелов в живот. Легкие. Сердце. Сердце. Сердце.

Задержка затворной рамки.

Патронов больше нет.

Обессилено опускаю руки. Сердце пропускает удар, мир идет кругом, а в голове мешанина.

Чарльз ближе. Обездвиженное тело Исаака поодаль.

Руки дрожат. Мои руки дрожат. Впервые дрожат. Этой ночью мои руки впервые дрожат.

С хрипом Чарльз ускоряется. Его корпус наклоняется в мою сторону. Он протягивает руку ко мне. Ближе. Ближе.

Мгновенно выуживаю мачете. Если уж раскроенная голова оставит эту тварь живой, то пущу пулю себе в голову.

Вдруг раздается скрип рации. Я бросаю на нее взгляд. А потом смотрю Чарльзу прямо в лицо. Его гортанный хрип. Я вскидываю мачете…

…Сижу на полу. Смотрю в одну точку и сжимаю в окровавленных руках такую же окровавленную рацию. Мачете валяется рядом. В лужах крови лежат гильзы. Слева от меня – бездыханное тело Исаака. Справа – тело Чарльза с разбитой в кашу головой. Меня шатает из стороны в сторону.

Я не смог никого спасти.

Внутри все трясется и обрывается. Почти не дышу. Глаза режет. Плачу. Везде кровь. Я сам весь в крови. Руки дрожат. Сижу, в окружении трупов боевых товарищей. Окровавленное мачете рядом.

***

Я проснулся внезапно, задыхаясь от сильного сердцебиения и дикой боли. С пару секунд смотрел вперед себя, стараясь унять панический ужас. Губы и подбородок тряслись, как в ознобе. Ощущал каждый сантиметр своего тела. И не ощущал себя в нем. Неконтролируемая крупная дрожь.

– Крис?

Повернув голову, увидел испуганную Шайер, что сидела, вжавшись в угол и прижимая к груди блокнот Гивори.

– Кошмары? – осторожно спросила она и тут же осеклась, но я быстро закивал в ответ, все так же сдавленно дыша и пытаясь нащупать рядом бутылку с водой.

В несколько больших глотков выпил около литра, все еще чувствуя на себе взгляд Штефани. Я глянул на нее. Мне показалось, что она понимает, что я переживаю. Что переживаю в эти секунды после пробуждения от очередного воспоминания. Воспоминания, бывшего кошмаром наяву.

Я опустил затуманенные глаза и потер брови. Будто этим можно унять головную боль. Дезориентация. Воздух вибрировал.

И внезапно что-то произошло. Будто что-то щелкнуло, и я предельно ясно и четко ощутил, как внутри меня все дрожало. Я трясся, как в лихорадке. В каком-то смятении глянул на свои руки. Те непроизвольно и быстро тряслись, и я не мог унять эту дрожь. Не мог заставить себя успокоиться. Не мог остановить тремор. И вдруг запаниковал. Переполняющее чувство первородного ужаса. Глаза окутала пелена, перед взором все покрылось темными пятнами. Я задыхался. Я не мог дышать. Кислорода не хватало. Грудную клетку сжало. И страх, вязкий, липкий страх сковал. Мой разум меня не слушался. В одну секунду показалось, что я схожу с ума. В одну секунду… Я смотрел на свои руки, которые не дрожали никогда. Ни разу за всю мою жизнь, до той треклятой ночи. Никогда.

И мне чудилось, будто вновь вижу на руках кровь Чарльза после многочисленных ударов мачете.

В одну секунду мои руки перехватила Шайер и крепко сжала. Я перевел на нее недоуменный подернутый дымкой взгляд. Нахмурился, пытаясь разглядеть лицо девушки. Все плыло передо мной. Очертания очень медленно обретали четкость. Шайер говорила что-то. Я не слышал. Не мог различить. В ушах свистело и жужжало, в ушах кричали вопли горгоновцев… Я рвано глотал ртом воздух, пытался заставить себя успокоиться, выдохнуть, но мой организм существовал в те секунды без связи со мной.

Но мое минутное помутнение рассудка закончилось так же внезапно и резко, как и началось. Когда все прояснилось и стало четко, я увидел глаза Штефани.

И никогда я не забуду этот взгляд. Никогда не смогу описать и никогда не забуду. Это было такое отчаяние и такая мольба, будто на моем спокойствии держался весь оставшийся выживший свет.

–… прошу тебя! Посмотри на меня, Крис! Все в порядке, все хорошо, слышишь?! – холодные, вспотевшие руки Шайер вцепились до боли в мои. – Давай дышать вместе, хорошо? – голос Штеф срывался на плач, хотя она старалась сдерживать себя. – Давай же, твою мать, Льюис! Вдох-выдох, – она положила свою ледяную ладонь мне на лоб, все еще говоря что-то.

Я смотрел в ее потемневшие глаза, будто не понимая, что происходило еще с секунду назад. Я затем внезапно перехватил руки Шайер и прижал девушку к себе, зажмуриваясь. В одну секунду Штефани разразилась рыданиями, крепко обняв меня и сжав руки на моих плечах.

– В порядке… В норме. Хорошо. Все хорошо, – проговорил я хрипло. – Все в порядке. В порядке…

– Никогда, никогда так больше не делай! О, Небеса, если бы ты знал, как напугал меня!.. – беспорядочно шептала Штеф, все еще плача, сильнее прижимаясь ко мне. И я не понимал, чье сердцебиение слышу и ощущаю отчетливее – свое или ее.

– Никогда… Обещаю, Штеф… – и голос мой был осипший и глухой. – Все в порядке.

Я не отпускал ее. Раскачивался вместе с ней из стороны в сторону, и дрожь медленно проходила. Паника и ужас медленно оставляли, пока я безучастно смотрел в окно.

***

В ту ночь Штефани вышла на дежурство вместе со мной и Норманом. Пока Роудез сидел на трейлере, мы с девушкой патрулировали периметр, идя рядом, плечом к плечу, и без остановки говорили – обо всём, что произошло с той самой злополучной минуты, как мы оба оказались в °22-1-20-21-14. О событиях, о страхах, о том, во что тогда верили и что потеряли. Рассказывали так, будто бы сами себе, изливая душу без остатка. Я рассказал ей о Чарльзе. О том, как ослушался приказа Сборта. Как мы вырывались из Холодного Штиля – буквально под огнём. И, кажется, никогда прежде ни с кем не был так откровенен.

Штефани тоже открылась. Осторожно, но без фальши. Призналась, что когда-то потеряла близкого человека, и с тех пор пыталась забыться в работе. Призналась, как собирала себя заново, как отошла от догм Трех и оказалась по другую сторону баррикад. И как долгие усилия начать жить разбились, когда они с Эндрю и Сэмом приехали в °22-1-20-21-14. Она рассказала, как снова ощутила страх за свою жизнь. Рассказала об Эндрю и о том, как винила себя в его гибели. Подтвердила, что их поездке действительно помогли извне – но силы, не аффилированные ни с Тремя, ни со Штилем. Но и на этот раз Шайер не стала раскрывать деталей. Только намекнула, чем поселила во мне предположение. Оставалась как минимум еще одна сторона на шахматном поле, способная на такую дерзость по отношению к монархам.

Мы успокаивали друг друга. Прощали слабости, делились болью. Уверяли друг друга, что нет нашей вины в смерти тех, кто был нам дорог.

Говорили о прошлом – аккуратно, обходя личное. У горгоновцев нет прошлого, и горгоновцы не лезут в прошлое других. У нас не принято ворошить чужую историю: каждый имеет право на тишину. Уважение к частной тайне было и у Штеф, и диалог наш строился легко и непринужденно, будто мы знакомы уже сотни лет. Говорили о книгах и фильмах, о музыке и работе. Выплескивали все, что так долго копилось и терзало внутри.

Шайер так и не сказала, что знала о падении правительства.

– Что ж, насколько мне известно, мы с тобой – вынужденные хранители тайны Роберта, – сказал я тогда неоднозначно. Понимал, что такую информацию тяжело носить в себе, скрывать от остальных. Поддерживать чужую надежду, когда заранее знаешь исход.

Она взглянула на меня внимательно, немного недоверчиво.

– Рубежи? – спросила опасливо.

Я кивнул. И увидел, как в её взгляде на миг появилось облегчение. Мы разделили ношу пополам.

А еще я внезапно спросил Штеф: страшно ли ей? Боится ли она по-настоящему? И когда, немного подумав, девушка просто и искренне ответила "да", я впервые ощутил ее абсолютную честность и открытость. Уловил выражение глаз, тембр голоса, когда она откровенна до конца.

Шайер перестала плакать. В моих руках пропала дрожь. Что-то тогда смогло восстановить нас со Штеф, хотя бы на какую-то часть, на какое-то мгновение.

Спустя время осознал, что именно в ту долгую, выматывающую ночь зародился росток нашей с Шайер преданной и крепкой привязанности. Мы позволили себе довериться чужому человеку, позволили себе выговориться. Мы, не самые склонные к доверию люди.

Нельзя было сдаваться. Не сейчас, когда первые часы, первые дни пройдены. Мы выжили во время начала этого ада, и во всех предыдущих мясорубках, и должны протянуть и дальше.

После той ночи многое встало на свои места.

События ночи в °22-1-20-21-14, когда мир окончательно перевернулся, я мог только вспоминать. Они мне больше не снились.

Мне больше никогда не снился никто из горгоновцев, кто погиб той ужасной ночью.