Мы быстро идем, и под ногами хрустят битые стекла. Нельзя позволить панике взять контроль надо мной. Но определенная черта уже пересечена… Если Роберт меня лишит звания горгоновца, то я даже не удивлюсь. Ни капли. За последние дни слишком часто нарушал прямые приказы командира. И сейчас опять нарушаю.
Но в эту секунду до праведного гнева Сборта еще далеко. Но в эту секунду я все еще уверенно передвигаюсь по улице, не опуская автомата и смотря вперед через прицел. Свет вырубило минут с десять назад. Перенапряжение линии. Не думаю, что обесточило весь город, но главные проспекты и центральные улицы остались без света. Тьма. Кое-где потрескивают провода. На удивление, все как-то затихло – эхо от выстрелов раздается откуда-то с востока, но оно настолько приглушенное, что не остается сомнений в отдаленности сопротивляющихся. Проулки погружены в настоящий мрак. Оттуда доносятся стенания, стоны, предсмертные хрипы. Меня потряхивает изнутри. Морозит изнутри.
Подошва клеится к асфальту. Кровь. Так много крови, что она покрывает всю землю. При каждом шаге – хлюпающие звуки.
Улица в зеленом свечении через прицел ночного видения. Из окна в соседнем доме валит густой черный дым. И такая жуткая вонь, что глаза начинают слезиться. Сворачиваем во двор.
Через мгновение замираю, бессознательно поднимая руку. Сара и Норман останавливаются. Перед нами – гора из трупов. Бездыханные тела сброшены друг на друга. Головы пробиты, наверное, почти у каждого. На трупах – больничная одежда. Рядом стоит большой белый фургон.
– О, Богиня Матерь… – выдыхает Сара, делая осторожный шаг вперед. Я смотрю на нее и вижу, как трясутся ее руки. Еще через секунду девушка жмурится, закрывая лицо рукой, и, пошатываясь, отворачивается. Начинает дрожать вся. Норман неловко пытается ее приобнять, но сам не может сдвинуться с места.
– Крис? – мы переглядываемся с Роудезом. В его глазах немой вопрос, но я и сам не могу дать ответа. В его глазах страх.
– Вперед. Не задерживаемся, – отвечаю севшим голосом, и вновь направляюсь дальше. Где-то вдалеке воет сирена, и эхом доносятся звуки стрельбы. Оборачиваюсь к Норману и Саре, которые остаются стоять на месте. – Идемте. Я вытащу вас, чего бы мне это не стоило.
Норман фыркает.
– Ты уже нас вытащил. Несколько раз. И это только за последние сутки. Так что выбираться будем только вместе.
Сара кивает и что-то говорит, но беззвучно – голос ее сел. Я еще раз смотрю на груду тел. Жду, пока Роудез и Карани пройдут чуть вперед, и только затем следую дальше.
Палец мой лежит на спусковом крючке. Я настолько сконцентрирован на происходящем, что начинает давить на виски. В горле сухо и кисло. Не помню, когда последний раз пил.
Резкий звук позади. Мы оборачиваемся почти одновременно, видя, как один из мертвецов поднимает голову. А я, почти не медля, открываю огонь.
И я не знаю, что со мной в эту секунду. Вместо единичного выстрела продолжаю держать палец на спусковом крючке, расстреливая уже не ту одну тварь, а всю груду тел. Ярость. Боль. Страх. Полностью отстреляв магазин, некоторое время продолжаю судорожно нажимать на спусковой крючок, не понимая, почему автомат больше не стреляет. А когда мне на плечо внезапно ложится рука Нормана, я вздрагиваю, почти отпрыгивая в сторону.
– Брат, – только и выдавливает Роудез.
Понятно, стрессовая ситуация. Мозг и рефлексы работают невпопад. Но я буквально растратил попусту заряд. И обнаружил наше местоположение.
Сделать шаг тяжело. Опускаю глаза, чтобы не видеть лиц Сары и Нормана. Вешаю автомат за спину. Выдыхаю. Выуживаю мачете. Впереди освещенная редкими желтыми фонарями улица.
Когда из-за угла резко появляется Чарльз, я в первую секунду не могу поверить, что это он. Тарэн выглядит неестественно бледным. Его пошатывает, а левая рука безжизненно висит вдоль туловища. Выше локтя виднеются несколько глубоких кровоточащих ран. Завидев нас, Чарльз вымученно улыбается и бросается к нам.
– Я услышал вас по характерному звуку, – он почти смеется. Глаза его блестят. Сара и Норман срываются к нему, а я замираю на месте, опуская руки и смотря на всю троицу. Тарэн истерично хохочет, почти плачет, обнимая Сару за шею и прижимая к себе. Чарльз крепко сжимает зубы, Норман хлопает его по плечу… Но я ничего не слышу. В моих ушах шум, перед глазами пелена. Как будто все не по-настоящему. Дежавю или что-то вроде того.
Медленно моргаю. С пальцев Чарльза на землю капает кровь. Вся его рука окровавлена. Форма перепачкана, волосы подпалены. Он качает головой, Сара беспорядочно говорит…
А я почему-то в эту секунду думаю о том, что Джереми, наверное, уже мертв. И все мы уже почти мертвы. Эти огни, этот шум, эта общая истерия и чей-то плач. Та гора трупов, те сумасшедшие, что не умирают. Все это лишь фон для больших похорон.
Наших похорон.
Меня точно подбросило. Я резко поднялся, одной рукой нащупывая пистолет, а второй – дверь машины. Первые секунды ничего не видел перед собой, гортанно хрипел, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось ножами в горле, грудную клетку стянула боль. Я задыхался. Не мог сделать вдох. Еле открыв дверь машины, вывалился наружу. Опершись коленями и ладонями о землю, старался откашляться. Сплюнул, продолжая усиленно моргать и стараться восстановить фокус зрения. Мутило.
Хлопнула дверь. Я не сразу понял, когда подлетела Шайер. Помню уже ту секунду, когда меня оперли о машину и вылили на лицо холодной воды, несколько раз с силой ударив по щекам. Рядом появились Миха с Робертом, через пару секунд прибежала Сара. Я не знал, кто дал мне по лицу и облил меня, но в данной ситуации был искренне благодарен.
– Крис? – Роберт опустился на одно колено напротив. – Крис, в норме? Посмотри на меня.
Изнутри трясло. Я уверенно кивнул, все еще продолжая тяжело дышать.
– Хорошо, – медленно проговорил Сборт, – тогда убери руку от пистолета, – я недоуменно глянул на него. – Подними руки перед собой.
Я понял, что держу палец на спусковом крючке. Что бессознательно снял пистолет с предохранителя и не могу вспомнить, когда и как это сделал. Заспанная Шайер стояла поблизости, и ошалело смотрела на меня. Очень медленно я опустил пистолет на землю. С усилием поднял руки.
– Отлично, молодец, – Роберт говорил с расстановкой, успокаивающе. Все продолжали стоять, смотря на меня почти испуганно.
Я постарался улыбнуться:
– В норме, змейки, не переживайте, – проговорил на выдохе, вытирая с лица остатки воды.
– О, Богиня, Крис! – воскликнула Сара. – Ты меня так напугал! Чтоб тебя…
Миха и Роберт молча переглянулись. Я откинул голову назад, опершись о металл двери и посмотрев наверх.
Полумрак рассвета. Только начинало светать. На улице прохладно и тихо.
Новый день начинался просто потрясающе. Настолько потрясающе, что хотелось рвать волосы на голове от собственного бессилия.
– Я бы не рисковал ночевать с ним в одной машине, – тихо проговорил Стэн, судя по всему, Шайер. Я глянул на Тарэна. И сам ощутил, насколько тяжелым и испепеляющим был мой взгляд. С усилием поднялся, еле устояв на ногах. Отвратное состояние. Из него срочно было нужно выходить. Сара с силой толкнула Стэна локтем в бок, да Роберт одними губами что-то сказал Тарэну, махнув рукой. Затем командир вновь окинул меня внимательным взглядом:
– Ну?
– Пойду себя в порядок приведу, – ответил хрипло. Моргнул. Опустил голову. Руки дрожали. Выдохнул. Сделал шаг, пошатнулся и неспешно направился к речушке.
Нужно умыться и перекурить. Это просто сон. Просто реалистичный сон, напоминавший об ужасных часах ночи в °22-1-20-21-14.
Я чувствовал себя парализованным. Обездвиженным. Слабым. Казалось, что тело мое обмякло, и собственный вес почти невозможно удержать. Я чувствовал стыд. Разъедающий. Свербящий в грудине. Я чувствовал собственную никчемность из-за того, что не смог избежать потерь. Что не смог хоть как-нибудь предотвратить тот ужасающий результат. Я все думал, и думал, и думал, возвращаясь к тем минутам – все пытался найти, когда оступился, когда допустил ошибку. Быть может, поступи я иначе, поверни в другую сторону, ускорься, не послушай Роберта раньше или слушай его во всем и до конца – быть может, тогда мы все бы выбрались.
Ненависть. Я так сильно ненавидел себя в те секунды. За то, что не помог. Не вытащил. Не спас. За то, что остался жив. А они погибли.
Искаженное восприятие времени. Чем яснее приходило понимание произошедшего и происходящего, тем сильнее становился страх.
Прохладная речная вода делала рассудок чище. Я стоял почти посередине реки, и вода еле доходила до бедренных косточек. Откинул голову назад. Верхушки деревьев сплетались куполом надо мной. Напомнило свод полуразрушенного храма в Штиле, где мы когда-то держали оборону. Когда-то? Хм. Не больше полутора месяцев назад. А сейчас чудилось, что прошла целая вечность.
А вдруг я правда сходил с ума? Вдруг рядом со мной сейчас действительно небезопасно?
Каменная тяжесть в желудке. Другой берег усыпан мелкими белыми цветочками покори.
Я был напуган. Я был разочарован в себе. И я был зол. Чертовски сильно зол. А боль и ярость – ужасная неконтролируемая смесь, уничтожающая все на своем пути.
Глотнул воздуха, закрыл глаза и опустился в воду с головой.
Когда уже сидел на берегу, вытащив пачку сигарет и распаковав ее, в голове царила пустота. Вытянул зубами одну сигарету, но не зажег. Тяжело вздохнул, переводя взгляд с зажигалки на другой берег речушки. Тихо. Доносилось еле уловимое щебетание птиц. Коматозное состояние. Хоть вообще спать не ложись, все равно только хуже в итоге.
Я чиркнул зажигалкой и сделал глубокую затяжку. Горький табачный дым обволакивал изнутри, укутывал и разъедал. Меня напрягал другой берег. На душе неспокойно. Впрочем, я мог себя просто накручивать, слишком сильно прислушиваясь к волнениям на душе. И, вроде бы, особой мнительностью я никогда не отличался, но ко всему начинаешь относиться с подозрением, когда на кону твоя жизнь.
И не только твоя.
"Горгона" всячески пыталась победить адские испытание, и ад явился к ней архаичными чудовищами.
Поднялся нехотя, выпуская дым носом и закрывая глаза.
Как можно убить в себе воспоминания? Как можно заставить себя не думать? Отвлечься на что-либо другое? Забыться?
Доносились обрывки тихих разговоров в лагере. Я втянул в себя еще дыма. Вспомнил Чарльза. Живого. Того, которого мы встретили, когда тьма сгустилась – разбитого, напуганного.
Хлопнула дверь, привлекая мое внимание. Глянул назад, увидел Шайер, что шла в мою сторону, усиленно кутаясь в плед и неся в руках небольшой термос. Я перенес вес тела на другую ногу, опуская руку с сигаретой и выдыхая заранее дым.
– Как ты? – коротко спросила она, еще не успев подойти. – Сара остатки вчерашнего пиршества подогрела, иди, поешь.
– Не особо хочется, – качнул головой в ответ, на что Шайер картинно закатила глаза, останавливаясь.
– Питаться табаком и кофе не лучшая идея. Ты и вчера почти ничего не съел, – девушка цокнула, а я внимательно наблюдал за ней, пытаясь найти объяснение ее сопереживанию. Шайер вздернула бровь, опуская голову набок. – Что?
– Беспокоишься обо мне? – заметил саркастично, и губы мои расплылись в усмешке. Девушка помолчала, высматривая что-то в моем лице.
– Ты мне, без преувеличения, жизнь спасал, Льюис.
– Преувеличиваешь, – я пожал плечами, делая короткую затяжку. – Хотя меня устраивает. Обязанной теперь себя считаешь? – как-то грубовато заметил, на что получил очень серьезное и несколько раздосадованное лицо Штеф. Она сощурилась, несколько секунд глядя мне прямо в глаза. Будто бы с разочарованием.
– Благодарной, Крис, – последовал тихий, но резкий ответ. – И это совершенно разные вещи, – сразу после этих слов мне в руки впихнули термос. Шайер круто развернулась и направилась обратно. – Горячий кофе без сахара. Приятного аппетита, – холодно отчеканила девушка, а я, выругавшись себе под нос, качнул головой.
Не очень хорошо получилось. Не очень хорошо.
– Они появились словно из-под земли, – тихо докладывает Чарльз, пока Норман перебинтовывает ему руку. Тарэн недоуменно смотрит на меня, начинает и обрывает свои фразы, не в силах ни объяснить, ни описать произошедшее. Я стою, опершись о капот машины, и, скрестив руки на груди, смотрю себе под ноги. Сара в это время ловко залезает наверх дерева: оттуда лучше видно расположенные в низине склона дома. Она единственная знает, куда именно старался уйти Джей.
Времени до встречи с остальной частью “Горгоны” остается все меньше.
Сидел у машины, попивая кофеек и смотря в лес. Глаза заволокла пелена. Я ощущал на своих руках липкую кровь, которой, конечно, там не было. В грудной клетке росла дыра, поглощающая, темная, плотоядная. Как бы я не пытался гнать навязчивые воспоминания, как бы ни пытался заглушить их – они все еще роились в голове настойчивыми шепотами. Пули, взрывы, сырость, паника и кровь.
Внутри зудело и клокотало: я точно стоял один в бескрайнем поле, и ледяной ветер проходил насквозь – спины у меня не было. Тонул в вязкой трясине, погружаясь все глубже и глубже, и не мог выбраться. Чем больше барахтался, тем сильнее тянуло вниз.
В моей голове они вновь и вновь умирали. И я знал, что ничего уже не исправить, и от этого становилось еще хуже.
– Крис, поверь мне хоть ты! – молит Чарльз, хватая меня за жилет. Он еле сдерживает вопль. В его глазах такое отчаяние, что я и сам готов уже уверовать в то, что это конец. В эту ночь, в этот час, в эту секунду. – Крис, они уже мертвы, понимаешь?! Я говорил об этом еще тогда, еще гребанную неделю назад! Я говорил это вам и месяц назад, когда информация с Севера начала утекать! Нужно собираться и валить отсюда, пока мы еще целы!
– Мы сделаем это, как только встретимся с остальной "Горгоной", – качаю головой. – Роберт отдаст приказ, и мы….
– Роберт не станет слушать, – тихо проговаривает Чарльз. – Я вообще не понимаю, зачем мы сюда приехали. Почему Сборт согласился. Он ведь не дурак, правда? Тогда почему мы остались здесь? Почему не уехали сразу, когда увидели происходящее?
– Никто из нас не был на месте Сборта.
– Это все случилось из-за него. Из-за его решения мы… – Чарльз не успевает договорить. Я делаю шаг вперед, хватаю его за шиворот и встряхиваю. Норман, ловивший подбрасываемую монетку, дергается в нашу сторону.
– Не смей, – процеживаю сквозь зубы, сверля Тарэна взглядом.
Внезапно на землю спрыгивает Сара, и мы втроем синхронно оборачиваемся к ней.
Протер лицо рукой, надавливая пальцами на глаза. Я понимал, почему Шайер отказывалась стрелять даже в целях самозащиты. Дело не в гуманности или правовой дозволенности. Дело в самопрощении, в совести, которая не позволит забыть. Дело в ночных кошмарах, в осознании того, что чужая кровь есть на твоих руках.
А сколько этой крови было на наших руках? Сколько было на моих? Так много, что перестаешь замечать.
Я вспомнил Роберта, поднявшегося ночью на крышу. Шайер тихо спала, обняв меня за руку, я пересчитал все деревья на другом берегу. И все, что мне сказал Роберт в тот момент: "Просто так сложилось. Вы оказались в самом эпицентре. И то, как долго и стойко вы там продержались – только твоя заслуга. Двое, не считая тебя, вернулись. И это лучшее, на что я тогда мог рассчитывать. Не вини себя ни в чем, твоей вины нет".
Тяжело выдохнул, положил руки на колени и опустил взгляд на берцы. Глаза горели.
Быстро делаю шаг в сторону Сары. Та держит бинокль. Ее руки невероятно сильно трясутся. Карани не может вымолвить ни слова. Она моргает, сжимая губы. Мое сердце пропускает удар. Падает вниз, и воздушный клапан перекрывает дыхалку.
– Карани? – проговариваю ненормально спокойно, дернув головой. Норман переминается с ноги на ногу, Чарльз молча оборачивается к девушке. – Сара?
– Он не придет, Крис, – тяжело выдавливает она. – А мы не поможем.
—В каком это смысле? – нервно усмехаюсь. Слышу отдаленный полустон-полувздох Нормана.
– Крис, его растерзали. И до сих пор… – голос девушки срывается, Сара отворачивается. Слышу ее всхлип.
Земля уходит из-под ног, я делаю короткий шаг в сторону, затем сгибаясь пополам. Опираюсь руками о колени. Начинаю смеяться истерично, смотря себе под ноги, на свои берцы, измазанные грязью и кровью. А затем, издав гортанный вопль, пинаю ногой валяющуюся рядом бутылку. Резкий звук бьющегося стекла заполняет звенящую тишину, а я валюсь на асфальт со звериным стоном.
И ведь это я послал Джея проверить выход через тот переулок. И ведь это я потом обещал помочь. Обещал вытащить…
И это я не смог спасти.
Труднее всего давалось осознание того, что Джереми, возможно, до последних секунд своей жизни верил и надеялся на обещанную мной помощь. Я закрыл глаза, запрокидывая голову назад и позволяя воспоминаниям и чувствам заполнить меня… Заполнить и утопить.
Могло ли дозволение правде истерзать себя изнутри помочь смириться?
– Крис, – внезапно раздалось позади. Я обернулся, поднимаясь рефлекторно. Сара обеспокоенно осмотрела меня, затем без лишних слов подошла и обняла, утыкаясь лицом мне в грудь. Я дрогнул. Выдохнул сдавленно, приобнимая девушку. С минуту Сара молчала, не шевелясь, и я сам погрузился в подобие полусознательного транса.
Все так сумбурно. Скоротечно. Непонятно и халтурно – настолько этот круговорот из страха, смятения и отчаяния нас поглотил, что затерлось абсолютно все не связанное с разворачивающимся коллапсом существования. Старые трудности и волнения стали детским лепетом – счета, отпуска; даже картинка тоталитарного правительства и гражданской войны на окраинах, даже нескончаемое пребывание на военной службе где-то в зоне боевых действий – разве могло это идти в сравнение с объективным восстанием мертвецов? Разве могло что-либо сравниться с безотносительным концом мира, когда каждый грядущий миг воспринимался как подарок свыше, когда ты каждой клеточкой мозга постигал безальтернативность и неизвестность будущего?
Трое. Маркизусы. Бароны. Градоначальники. Жнецы. Государство, столетиями пирующее на костях.
Горгоновцы не из тех, кто будет много рефлексировать. Нас вымуштровали, что подобное – плесень, очаг гниения; собственные мысли – худший враг, самый жестокий палач, рубящий голову без сожаления и промедления. И потери были для нас, увы, далеко не в новинку, ведь "Горгона" (та самая, что давала новый смысл жизни, семью, идеологию, веру и призвание) зачастую становилась скоростным билетом в один конец, который каждый добровольно избирал. Но нельзя принять и смириться, когда половина твоей группы, людей, ставших частью тебя, уходила так мучительно, так скоро – то раз за разом рвало изнутри. И я погружался в пучину жутких образов, позволяя собственному подсознанию беспощадно терзать… О, это уже было далеко не переосмысление. Медленная пытка личного производства. Изощренная и кровожадная.
Накрыло. Впервые за столько лет службы конкретно накрыло.
Не давало покоя, что по моей вине погибли люди. Они ведь погибли по моей вине. В момент, когда вторая часть группы была под моим руководством.
– Ты должен остановиться, – наконец произнесла Сара. – Не терзай себя. Этим ничего не исправишь.
– Я разве себя терзаю? – хмыкнул в ответ. – Просто пытаюсь разобраться с кашей в голове.
– Да брось! – девушка обреченно выдохнула, делая шаг назад. Сжала губы в тонкую полоску, кивком указывая на мои перебинтованные руки; бинты на костяшках пропитались свежей кровью. – Котик, ты только хуже себе делаешь. И я не говорю про физическую боль, ты не настолько глуп и безрассуден, чтобы перейти в этом плане черту адекватности. Ты морально себя изводишь, а это куда паршивее, серьезнее и болезненнее. Почему не можешь поговорить с кем-то? Выскажись, выговорись, тебе станет легче, – я усмехнулся, поднимая взгляд к небу. Светлело. Ни единой тучки наверху. Сара молчала с пару секунд. – Крис, ты себе хуже делаешь, – вдруг тихо и надломлено повторила она. – Знаешь, когда позавчера Штеф била истерика… – Карани вдруг замолчала, словно сморозила лишнего; я посмотрел на Сару, сощуриваясь: как мне удалось упустить из виду тот момент, когда Штеф била истерика. Не дожидаясь, пока я задам наводящий (да и вообще любой) вопрос, Сара тут же продолжила, как само собой разумеющееся. – Роберт сказал ей, что тоска и скорбь ее погубит. Сожрет изнутри. И, думаю, тоже можно сказать и тебе, Крис: горе, которое ты переживаешь и не можешь отпустить, тянет тебя следом за собой.
– Штеф так убивается из-за своего коллеги?
Сара не кивнула. И не покачала головой:
– Если она ничего тебе не рассказала, значит, не посчитала нужным. А я не вправе делиться своими догадками чужой тайны.
– Значит, она что-то рассказала Роберту?
– Может быть. Они достаточно долго разговаривали, – уклончиво ответила Карани. – Только… Не спрашивай ее ни о чем. И не жалей. Жалость паршивое чувство. И не смей ковырять старые раны.
– Старые? Что-то связанное с событиями до последних недель?
– Кристофер! – одернула, сдвигая брови. – Я тебе вообще не о том говорила! Просила тебя позволить себе выговориться и, между прочим, была готова тебя выслушать!
– У всех есть переживания, Сара. Я не хочу грузить других своими.
– Разве ты думаешь, что ты кого-то загрузишь? Думаешь, что тебя не захотят выслушать?
– Я думаю, что в силах справиться самостоятельно.
Карани усмехнулась, сцепляя руки в замок на шее:
– Ты невыносим, Крис.
Губы мои расплылись в подобии улыбки:
– Значит, я возвращаюсь к своему нормальному состоянию. Роберт будет доволен.
Сара тихо, почти не наигранно посмеялась.
– Так что с Шайер? – спросил коротко.
Девушка окинула меня серьезным взглядом.
– Постарайся быть мягче, котик. Она только перестала опасаться тебя.
Я вздернул в недоумении бровь, поведя головой:
– А она опасалась? Так и не скажешь.
– Ты старательно сохраняешь образ мудака без тормозов, знаешь ли. И может горгоновцы и знают, что ты из себя представляешь, но это не отменяет факта того, что выглядишь как ходячий комок непредсказуемой ярости. А отчасти им и являешься.
– Да я самый добродушный человек из всех, кого можно встретить, – пожал плечами, на что Сара лишь цокнула и покачала головой, мягко улыбаясь. – К тому же, ты просто не видела, какой тяжелый взгляд может быть у Штефани: вот тут-то точно адское пламя.
– Тогда считай, что смотришь в отражение, и постарайся не быть слишком грубым.
Следующие часы занимались всякими мелкими, но важными делами. Сняли высохшие вещи, натянули плотную проволоку между отдаленными деревьями, которая могла стать хорошей преградой для незваных гостей. Сэм, довольный собой, заверил нас, что вскоре приёмник вновь будет в рабочем состоянии, и это скоро вполне может наступить через пару часов – Дорт действительно был кудесником по части электроприборов; он буквально по болтикам, пружинкам и прочим составным элементам разобрал станцию, полностью собрав ее заново и перепаяв отдельные микросхемы. Может, Сэм и был брюзжащим социопатом и отъявленным пацифистом (настолько отъявленным, что на нас смотрел с легкой ноткой отторжения), но свое дело знал хорошо и работал отменно. Дежуривший Стэн сменился Сарой.
Я не успел и заметить, как солнце поднялось в зенит. Становилось все жарче, воздух – раскаленнее. Затем мы с Робертом и Михой меняли на одной из машин задние шины, которые в последнее время стали спускать. Жутко ругались, фырчали и поносили все вокруг. Стояла невероятная духота, пот просто тек ручьем. Я стянул с себя мокрую футболку, думая о том, что впереди вновь ждала стирка.
И все это время, с самого рассвета и часов до двух, Шайер старательно и демонстративно меня игнорировала. Если сначала это немного забавляло, то вскоре начало раздражать. Я в душе не имел, с хера ли она на меня надулась, ведь, по большому счету, не сделал ничего предосудительного.
Поднимался ветер.
Норман недовольно буркнул, кидая поверх наших со Стивеном карт свои – ему еле удалось отбиться. Рядом с нами лилась бурная дискуссия Сэма и Михаэля, которые поначалу обсуждали нашу карточную партию, а потом каким-то образом переключились на политическую обстановку.
–…идеология стала официальной практически сразу же, после вступления первых Трех на трон. Может, это не было видно невооруженным взглядом, но вникающие и думающие давно уже все раскусили, с того самого момента, когда первый год монаршего правления ознаменовала международная изоляция, – проговорил Миха слегка разочаровано. – Все остальное стало вопросом времени. К чему еще могло привести разделение всей власти между Тремя правительственными созависимыми лицами? Единство Властителя, Главнокомандующего и Посла Небесного, а значит единение чиновничьего аппарата, армии и церкви. На этом круг замкнулся. И экономическая элита, марионетки в руках монархов, как база, – Сэм выдохнул носом, складывая руки на груди. Вид у него был такой, будто он сам всю эту систему строил, а теперь ему какой-то профан ее объясняет. – Очень мощная структура, не удивительно, что она стала живучей, и постепенно смогла перевернуть режим с ног на голову достаточно незаметно и сравнительно гладко для людей. Вот когда мы ощутили, что СМИ оказались под жесткой цензурой? Когда остались только желтые газетенки, жвачка для мозгов, и "официальные, государственные и единственно правдивые" издания. Так что для меня твоя позиция, будто все так внезапно произошло, как минимум удивительна.
– А я бы хотел на другом сделать акцент, – Сэм на секунду замолчал, будто обдумывая. Я оторвал взгляд от своих карт, посмотрел на Дорта, окинувшего горгоновцев взором; Норман пока перевел карты Стивену. – Слушая тебя, да и, в принципе, краем уха ловя разговоры вашей команды, можно предположить, будто бы вы против нынешнего режима. Но ведь "Горгона" служит этому режиму. Более того, является привилегированным подразделением. Разве не так? – Михаэль, опершись предплечьем о колено, усмехнулся уголком губ. – Роберт упоминал как-то, что вы выпадаете из общей структуры армии? Подчиняетесь только собственному командиру, а тому даются директивные указания от Главнокомандующего? Разве не так?
– Так, – Боур кивнул. Я переглянулся с Норманом и Стивеном. Мы немного отвлеклись от карт, и от того, что на кону стояла пачка миндаля. – Вот только то, что ты работаешь на кого-то, служишь кому-то, не гарантирует, что ты одобряешь методы или разделяешь взгляды и позицию.
– Невозможно. Так не бывает.
– Бывает. А если мы углубимся в историю "Горгоны", то поймем, почему Роберт позволяет себе непосредственные приказы верхушки варьировать. Горгоновцы давно стали символом, а на символах держится власть и вера.
– В таком случае, вы – безымянные и безликие символы.
– А нас и не должны знать, – вдруг проговорил Стивен, оборачиваясь к Сэму. – Каждый из нас – "Горгона". Бессмертная и сильная. Не нужно, чтобы идею привязывали к конкретным личностям. Люди смертны, но идея – вечна.
– Так почему же вы, если никто из вас не одобрял власти Трех, если никто не поддерживал режим, не стали идеей и символом освободительной и подлинной борьбы за свободу и правовое государство?
– "Подлинной борьбы"? – Норман рассмеялся. – Уж не Штиль ли ты считаешь очагом борьбы за человека? – на кривую улыбку Роудеза Сэм пожал плечами.
– Почему же "считаю"? Так действительно и есть. Холодный Штиль хотел избрать свой путь, и до сих пор за это борется, – Сэм запнулся. – Во всяком случае, боролся до недавних событий.
– Быть может, первоначально это действительно была война за людей и для людей, – мы одновременно обернулись: к нам подходил Роберт, а за ним следовала Шайер. Командир сел между мной и Норманом, окидывая изучающим взглядом карты на земле, о которых мы благополучно успели забыть. Штефани опустилась рядом со Стивеном, чтобы видеть Сэма напрямую. Роберт выдохнул, облокотился о ноги и посмотрел на Дорта. – Но юго-западные регионы богаты, и экономические и геополитические мотивы вскоре взяли верх над нравственными идеалами и социальными проблемами. Война с Холодным Штилем давно уже ведется совершенно по другим причинам и абсолютно для других целей. С момента ее начала прошло слишком много времени, и герои-освободители сменились такими же алчными, властолюбивыми и деспотичными лидерами. Де-факто, все это превратилось в борьбу двух идентичных политических группировок, а тоталитаризм везде один. Да… Быть может, когда-то борьба Штиля и была за людей и для людей, – повторил Роберт, – но все это стало войной за ресурсы и сферы влияния. Оппортунизм победил. Конфликт со Штилем – это не война, это политика. И ставка в ней одинакова с обеих сторон – человеческие жизни.
Я перевел взгляд на Шайер. Мне было интересно посмотреть на ее реакцию, но девушка оставалась невозмутимой. Сэм же нахмурился, качнув головой:
– Вы говорите так, потому что занимаете противоположную сторону.
– Вопрос не в выборе стороны, Сэм, – ответил Сборт устало, – а в соотношении целей и средств их достижения.
– За великую цель нужно бороться до победного любыми способами.
– Хрена-се! – Норман почти хрюкнул, выпрямляясь. – А с каких это пор наш журналист-пацифист одобряет любые методы? Или насилие разрешено по отношению к тем, кто тебе не импонирует?
– Завоняло говеными двойными стандартами, – я скривился; Михаэль опустил голову, давя смешок.
– По мне так, слова Сэма лучшая иллюстрация того, насколько в Государстве все стало плохо, раз собственными принципами люди готовы пренебречь, лишь бы сменилось правление Трех, – отчеканила Шайер. Затем посмотрела на Сэма и еле заметно подбадривающе улыбнулась.
– Да, Штеф, безусловно, – Роберт согласно кивнул, – но только нынешняя политическая элита Штиля им тоже не замена.
– Из двух зол, – парировал Сэм тут же. Я продолжал, чуть сощурившись, смотреть на Штефани.
– Но это только суждение, – наконец заговорил Михаэль. – Ты считаешь, что меньшее зло – Штиль, другой человек предпочтет правительство Трех. Кто-то с обратится с надеждой на Север, к Иванко Хорсту. Кто-то вспомнит организацию "Анцерб" и семью Обергов-Хафнеров; у них ведь до сих пор на Западе остались сторонники. Но рассуждать можно только тогда, когда ты был и там, и там. Сталкивался с представителями всех сторон. Мы можем утрировать, идеализировать, рассуждать и гадать – но есть неоспоримые факты. А люди, как хорошие, так и просто ужасные, есть везде. То, какой ты человек, не всегда определяется твоей приверженностью…
– И только жнецы перманентные мудаки, – на слова Стивена все довольно поддакнули, а следом буквально на минуту воцарилось молчание.
Норман собрал игральные карты, сосредоточенно нахмурившись.
– Меня больше интересует другое. Как верно подметил Миха, СМИ оказались под жесткой цензурой. И зачастую те, кто продолжал говорить лишнее, достаточно скоро оказывались за решеткой, – я не спускал глаз с Шайер, а она прямо смотрела на меня. – И как же вам удалось избежать такой судьбы?
– Тем же способом, которым пользовались другие вещатели. Разумное соотношение лжи и правды. Желтые газетенки, да развлекательные блоги не интересны правительственным ищейкам, и мало кто будет вслушиваться или вчитываться в малопримечательные заметки.
– Очень туманный ответ, – Стивен, улыбнувшись, легонько толкнул Шайер. – А вот Сэм обмолвился, что директор вашего издания был на короткой ноге с кем-то из местной администрации, поэтому тот позволял себе заигрываться, и подчиненным больше свободы давал, – девушка выразительно глянула на своего коллегу, но промолчала. – И что вы, буквально пару месяцев назад, едва ли не оказались под следствием, начав слишком активно копать под какое-то, увы, неназванное Сэмом лицо. Но вам повезло, и вы ограничились только угрозой начальства вас сократить.
– И тут же вы с легкостью пересекаете внутренние границы, обладая информацией, что в здешних местах узнаете что-то о Северной заразе, – продолжил я вслед за Стивеном, точно понимая, что он подразумевает и к чему клонит. – Так много совпадений, удачных стечений обстоятельств. Не подскажешь, была все-таки какая-то помощь извне?
Штефани немного помедлила. Я бросил быстрый взгляд на Роберта: он слегка улыбался, рассматривая сложенную карту местности в своих руках. Происходящее его забавляло.
– Думаю, сейчас это уже не имеет значения, – ответила Штеф, качнув головой. – Мы даже не уверены, что мир вернется к прежнему состоянию. Что у нас и у сущего есть будущее. Мы в лесу, оторванные ото всего, к чему были привычны.
– Ты увиливаешь от ответа.
– А тебе я вообще отвечать не хочу, – резко оборвала она меня и тут же сама осеклась. Роберт уже вовсю улыбался.
– Полагаю, эту дискуссию мы на сегодня закончим, – Сборт откашлялся, раскрывая и раскладывая карту на земле. – А пока давайте обмозгуем всю информацию, которая сейчас есть у нас на руках.
Впереди по улице мокрый от дождя асфальт бликует. С трудом можно понять, что это отсветы от пламени, охватившего соседнюю улицу, и брошенных догорающих фальшфайеров. И что дождя-то и не было, и мокрый асфальт от крови и топлива.
Над нами черное-черное небо. Истинная тьма. Всепоглощающая. Я пытаюсь сосредоточиться. Обдумать. А принимать решения было бы куда проще за себя одного.
Голова идет кругом. Все еще сижу на корточках, взявшись за голову руками, и смотрю себе под ноги. Ужасная пустота расширяется внутри. И хоть разумом понимаю, что нужно подниматься, нужно встретиться со второй частью "Горгоны", что время идет – не могу заставить себя двинуться с места, а минуты для меня просто перестают существовать.
Мертв. Еще один. Уже можно считать мертвым. И самое поганое, что это на моей совести. Я обещал вытащить, помочь. Но не смог. Не сделал. Не успел.
Хлопок доносится эхом откуда-то сбоку. Источник довольно далеко, чтобы не подскочить мгновенно на ноги, но достаточно громок, дабы опомниться. Я медленно поворачиваю голову. Движение дается трудом. Смотрю на тянущуюся вдаль улицу.
– Пора выдвигаться, – вдруг произношу хрипло и надломлено, тяжело поднимаясь и перепроверяя часы. – У нас нет времени, чтобы медлить. Я и так выбил нас из графика.
На меня тут же устремляются недоуменные взгляды.
– Но а как же Джереми? Мы оставим его тело там? А как же Генри с Исааком? Ты ведь говорил, что собираешься направиться за ними? – достаточно громко спрашивает Чарльз, на что я тут же вздергиваю руку. Окидываю взглядом всю троицу, и мне становится не по себе, видя столько страха и непонимания в их глазах.
– У нас нет другого выхода, – стараюсь как можно спокойнее ответить, параллельно нащупывая в кармане пачку сигарет. – Его жизнь оборвалась. Пусть Небеса примут радушно, и Змееволосая заберет под свое крыло. Его жизнь оборвалась… – повторяю совсем тихо. – Мы обязаны сохранить свои.
Я не хочу оставлять тело Джереми. Но возвращаться за ним – добровольно подписать себе смертный приговор. Но Генри с Исааком я действительно не могу оставить на произвол. Они загнаны. Им нужна помощь. Хотя бы подмога. Но я не имею права рисковать жизнями остальных. И потому для себя уже сделал выбор: вывести троицу к Сборту, а затем самому махнуть за оставшимися.
– Да что с тобой?! – ядовито бросает Тарэн, качая головой. – Крис, надо удостовериться. У нас есть Михаэль, он на ноги мертвого поднимет!
– Мертвых нам и так достаточно. Не хватает, чтобы они еще и ходить начали, – от этой фразы мороз проходит по коже. Я не сразу вникаю в смысл своих слов, а затем, когда все складывается воедино, сдавленно выдыхаю, опуская ошалевший взгляд. Какова ирония. Неужто все реально взаправду? Безумие. Просто безумие.
– Не пытайся играть роль Сборта, – вдруг почти неслышно проговаривает Чарльз. Я поднимаю глаза, исподлобья глядя на вымученного Тарэна.
Да, роль Сборта не мое. Откровенно говоря, я и не пытаюсь ее играть – просто не потяну. Ему удается сохранять уверенность, когда он распоряжается жизнями подчиненных ему людей. Ему удается уверить всех, что наши потери не напрасны. И ему удается уверить всех, что не все потеряно.
– Я херовый актер. И пробовать не буду, – размеренно произношу, прикуривая. – Давайте, не медлим. Быстро, быстро, Сара, Норман, – выдыхаю табачный дым, давая отмашку, – поднимайтесь, уходим. Сию секунду, вперед, вперед! Стрелять в крайнем случае, внимания не привлекаем. Я иду первым, Норман замыкающий.
Все медленно поднимаются. Разбитые и усталые двигаются вперед, бросая на меня короткие взгляды. Я молча наблюдаю, стараясь успокоиться и взять себя в руки.
Ничего не исправишь. Ничего не исправишь, и нужно двигаться вперед.
Несколько больших карт были разложены на земле. Ветер нещадно трепал их края; все присутствующие подтянулись к серо-зеленым схематичным изображениям местности, на которых Сборт отметил точки, откуда за последние дни поступали сигналы бедствия. А сигналов становилось меньше. Все чаще – просто помехи.
Буквально за неделю Северная зараза добралась до западных районов, полностью охватила восток и уже подбиралась к южным границам Старых Рубежей. Всего неделя. Изоляция Севера казалась логичной и обоснованной. Полное блокирование инфекции смогло ее немного задержать на одной территории. Сейчас же счет шел даже не на дни. Мы видели живых мертвецов. Видели, во что превратился °22-1-20-21-14. Видели многие другие города, ставшие рассадником ада. Видели уготованный зараженными конец. И понимали, что сейчас происходит на всей территории Государства. Понимали, и не могли поверить.
Если всё так, то мир, который мы знали, сейчас догорает. Утопает в крови. Загибается под криками и воплями о помощи.
Нам было нужно любое уверенное слово Роберта. Думая, что он держит все под контролем, хотя и отдавая себе отчет в самообмане, мы могли позволить себе не отчаиваться.
Кто сидел, кто стоял чуть поодаль, пока Сборт отмечал крестиками места, откуда точно поступали сигналы бедствия. Приёмник снова работал, но, скорее к счастью, никаких извещений не поступало.
Шайер совсем немного рассказала о найденной информации, вытянутой по крупицам из записей Гивори. Оправдала она это тем, что хочет сначала обработать весь материал. Рассортировать. Горгоновцы знали, что Сборт уже осведомлен обо всем; нам же следовало ждать окончания журналистского анализа. Однако одна из ключевых вещей была озвучена: препарат, повлекший эпидемию, лекарство, ставшее вирусом, действительно первоначально разрабатывалось в благих (пусть и несколько корыстных) целях. Правительство, понимая, что его авторитет падает с каждым днем, а репутация загублена, решило практическим способом показать, насколько оно печется о людях своей страны. Спонсировало и курировало разработку лекарства, нацеленного на излечение людей от страшных, тяжелых, летальных болезней – прорыв в медицине ведь наверняка должен был отвлечь от некоторых внутренних проблем? – и вот на Севере, где медицинская сфера наиболее сильна, еще два года назад началась долгая и кропотливая работа. Полтора года назад прошли первые опыты. Год назад, после доработки, опыты повторились. Еще через пару месяцев прибыли новые испытуемые… Шесть месяцев назад начался обратный отсчет для Северных земель. Да и для всех нас оказалась раскрыта бомба замедленного действия.
Гивори писал и о внутренних таможенных границах, существование которых должно было стать преградой для распространения инфекции. Он полагал, что минимальная мобильность населения притормозит катастрофу, но… Но ограничения сделали только хуже: социальная напряженность, и так возросшая до небывалых масштабов, окрепла; Правительство становилось все чернее в глазах населения, кредит доверия неминуемо и неконтролируемо падал. Ко всему прочему, боясь, что всю территорию захватит уже "юго-западная зараза бунтовщиков", Трое предпочли не разглашать информацию про неудачные опыты. Про человеческие жертвы. Про оживших мертвецов. Про инфекцию, которая с бешеной скоростью пожирала все на своем пути. Трое предпочли не разглашать и не объяснять, но вводить дополнительные ограничения, карантинные меры, медицинские проверки. И тем лишь сильнее распаляли негодование, агрессию и противодействие у людей. И тем лишь ускорили Армагеддон в лице воскресшей смерти.
Абсолютная человеческая тупость.
Тяжелое молчание, напряжение, ощутимое почти на физическом уровне, свист и гудение раскачивающихся на ветру деревьев усугубляли и без того нервозное состояние. Вокруг карты начиналась бурная дискуссия, касающаяся того, что, собственно, делать дальше. Горгоновцы предлагали идеи. Размышляли. Представляли, какой кошмар предстанет перед глазами, стоит только оказаться где-то у населенных пунктов. Я молча наблюдал. А толку говорить? Роберт все равно, выслушав всех, сделает по-своему.
Миха был уверен, что нам следовало направиться в восточном направлении, где у подножья Рахота находилась одна из крупных военных баз. Стивен думал, что нужно ехать к Старым Рубежам, в столицу, где наверняка предпринимались более серьезные действия для предотвращения заражения. Стэн заверял в необходимости хотя бы просто двигаться вперед, как можно дальше от очага инфекции. Мирное рассуждение и прикидывание вариантов начинало перерастать в ругань, и потому я несколько прихерел, когда Шайер решила среди всего этого балагана внести свою лепту.
Впрочем, прихерел не только я.
– Можно еще немного выждать, – вдруг произнесла девушка, стоя рядом с Дортом и обнимая себя за плечи. – Раз Сэму удалось настроить приёмник, быть может, мы услышим других выживших…
– Объединиться с кем-то? Неизвестно, к каким последствиям это приведет, – ответил Роберт после небольшой паузы. – Вспомнить хотя бы наше крайнее столкновение с выжившими. В моменты хаоса толпа губительна.
– К тому же не факт, что с чужаками мы легко сработаемся. Это всегда риск, – Михаэль пожал плечами, а Штеф перевела на него взгляд, немного переменившись в лице:
– Мы с Сэмом тоже чужаки для вас.
На секунду воцарилось молчание. Некоторые горгоновцы недоуменно переглянулись между собой – настолько журналистский дуэт успел органично вписаться в наше новое происходящее. Ну, почти дуэт.
Я медленно выдохнул, делая шаг назад и опираясь спиной о дерево. Скрестил руки на груди.
– И дальше-то что? – вдруг усмехнулся Стэн, бывший с самого утра не в лучшем расположении духа. – Найдем еще каких-нибудь беспомощных выживших? – Роберт, вскинув брови в неодобрительном удивлении, обернулся на Тарэна. Штефани побелела. То ли от испуга, то ли от злости. – А потом возьмемся за ручки и будем еще большей компанией решать, что делать дальше?
Я закатил глаза. Сильный порыв ветра заставил поежиться; погода портилась, и это не предвещало ничего хорошего.
– Почему нет? – невинно спросил Сэм, в то время как Штеф продолжала молчать, сверля Тарэна взглядом в ответ. – Будет проще что-то предпринять, может, мы сможем где-то поселиться и переждать все происходящее.
– Большое количество человек может усложнить ситуацию, – задумчиво заметил Роберт, но, все же, со мной переглянулся. Я почти незаметно пожал плечами. Вопрос противоречивый и неоднозначный, так с ходу и не определишь, что является более разумным. – С другой стороны, в этом есть смысл…
Стэн, взвыл, хватаясь за лоб рукой и громко цокая. Затем резко глянул в мою сторону:
– А ты что думаешь? Или в этот раз не будешь возмущаться “новым” людям? – саркастично заметил он, сощуриваясь. Краем глаза я увидел, как дернулся Норман, но Стивен положил руку ему на плечо, вынуждая остаться на месте. Я продолжал так же неподвижно стоять, спокойно смотря на Стэна. – С неделю назад ты поувереннее был, Крис. Мозги всем поимел, что мы этих двоих, – Тарэн кивнул на Сэма со Штеф, – прихватили с собой.
И только я набрал воздуха в грудь для ответа, как тут же встал Роберт, поднимая руку над своей головой.
– Стэн, хватит. Сию секунду, – голос Сборта угрожающе тих. – Я прекрасно понимаю, что все находятся на грани. Прекрасно понимаю, что обстановка не проясняется. Но лучшее, что каждый из нас может сделать, это сохранить здравость рассудка и хладнокровие, – Стэн вновь цокнул, открывая рот для ответа, но Сборт указал на него, продолжая. – Мы вышли из чертового Четырнадцатого вместе. И пока не разберемся со всем, будем сосуществовать вместе, насколько бы подобный симбиоз не был бы некомфортным для вас или для Штеф с Сэмом. – Роберт внимательно осмотрел каждого, затем вновь посмотрел на Тарэна. – Никаких “наших” и “этих”. Еще раз услышу, от кого угодно, – Сборт бросил взгляд на Сэма, – сверну шею.
Губы мои расплылись в довольной усмешке. Командир быстро сложил карту, кивнул Шайер в сторону, и они вдвоем пошли к машинам.
– Браво, Тарэн, – я сжал губы и покивал головой, состроив гримасу. Михаэль сдавленно выдохнул, поднимая брови и закрывая глаза рукой. – Только вот я никогда не говорил о том, чтобы оставлять кого-то, – холодно отчеканил, отпрянув от дерева и делая шаг навстречу Стэну, – я говорил о том, что не буду рисковать из-за кого-либо, и…
– Так тебе вообще на все жизни, кроме своей, плевать, – тихо ответил Стэн, горько усмехаясь, а я, опешив, замер на месте. – Вот и ответ, почему так мало вернулось людей, вверенных тебе.
Я пошатнулся. Вспомнил вопли Джереми из рации, вспомнил горы трупов, вспомнил окровавленного Чарльза на моих руках. В голове шумело, и кроме мысли о том, насколько сильно мне хочется разворотить хлебало Стэна, ничего не было.
– Повтори, – в моем горле пересохло.
– А ты не расслышал?
– Я сделал все, что было в моих силах, и ты, паршивая конченая сука, – процедил через стиснутые до боли зубы, – не имеешь права меня в чем-то упрекать.
– Нас там не было. Никто не может это подтвердить.
Я кинулся на Стэна, но внезапно между нами возник Норман.
– Руки! – гаркнул я, с силой ударяя Роудеза плечом куда-то в район солнечного сплетения и резко ныряя вперед. Еще через мгновение схватил Стэна за ворот футболки, впечатывая его в ствол дерева, встряхивая и чуть ли не рыча прямо ему в лицо. – Знаешь, было бы замечательно, если бы умер тогда не Чарльз, а ты. Но, к сожалению, мудаки по типу тебя – крайне живучие ублюдки. Дай мне повод, и я с радостью это исправлю! – и два очередных удара в ствол рядом с лицом Тарэна. – Гондон, – и еще один удар, но уже по ребрам Стэна.
Тарэн, кашлянув, согнулся. Не дожидаясь его реакции или кого-то еще, я резко развернулся и скорым шагом направился в сторону своей машины. Окликнул Миха. Я не обернулся. Потер костяшки на правой руке – только зажили, и снова стесал, – только сейчас почувствовав саднящую боль. Михаэль снова позвал – нахер! Пусть без меня устраивают дискуссии. Если сейчас вернусь, то точно лицо Стэна в мясо будет, а лишний вынос мозга от Сборта мне нужен не был.
Весь день после я не покидал машины. То достал одну из книг Шайер и читал, то отсыпался за все предыдущие бессонные ночи. На удивление, в те минуты мне почти ничего не снилось. Ключевое слово – почти. Какая-то бессюжетная каша из обрывков воспоминаний, кучи кровищи и побега от жутких тварей.
Жарко. Невыносимо. Ветер становился сильнее.
Вечер прошел довольно спокойно. Никто ни с кем почти не разговаривал. Все были погружены в себя, разбрелись по поляне. Я подошел к Норману, который старательно ставил заплатку на своей старой поношенной куртке, обнаруженной среди барахла машины; извинился за то, что ему перепало. Тот свел все в шутку.
Шайер целый день провозилась с бумагами. Со мной говорить до сих пор не хотела – теперь уже, видимо, из-за херни, вброшенной Стэном. Не то чтобы меня это сильно беспокоило, но за крайние дни я уже привык трепаться со Штеф, когда нам обоим не спалось. Поэтому, когда она сидела на излюбленном месте на берегу, обняв ноги и положив подбородок на колени, я подошел к ней сам. В крышке от термоса принес горячий кофе. Девушка скользнула по мне взглядом и отвернулась.
– Опять свою бурду наварил? – буркнула она.
– А ты сама попробуй.
Штеф вздохнула. Снова посмотрела на меня, в это раз мягче и внимательнее. Взяла кофе – примирительная церемония состоялась – и я сел рядом. С видом знатока Шайер понюхала напиток. Затем аккуратно пригубила. В удивлении вскинула брови, оборачиваясь ко мне.
– Сам сварил?
– Нравится? – я ухмыльнулся. – Выигранные орехи, немного соли и завалявшаяся карамель. Если мне хочется, я могу сварить и нормальный кофе.
Ночью ветер разбушевался, обратился в настоящий шторм. Деревья нещадно гнуло из стороны в сторону, на крышу машины падали сломанные ветки. Вода с реки расплескивалась брызгами. Шайер беспокойно спала. Я устроился на переднем кресле машины, закинув ноги на панель и смотря вперед, изредка поглядывая в зеркало заднего вида. Бедный Миха сидел на дежурстве, укутавшись, наверное, в три или четыре пледа. Его сильно трепало от порывов ветра.
Спать не хотелось. Рядом стоял остывший кофе. Вокруг завывало и свистело, и смертная тоска сжимала грудную клетку. Прошлое давило, будущее давило, совесть давила. Хотелось белугой выть. Хреновенько. Я бы даже сказал, полный эмоциональный пиздец.
Шайер крутилась во сне, говорила неразборчиво. В один момент вскрикнула, начала махать руками, всхлипывая. Я вздрогнул и мгновенно обернулся, а когда через пару секунд девушка не успокоилась, перелез на заднее сидение. Сердце почему-то колотилось где-то в глотке. Я аккуратно перехватил руки Штеф, разбудил ее. Та не сразу поняла, что происходит. А потом заплакала. Да так болезненно и горько, что я по-настоящему испугался. Обнял, прижал к себе, ощущая, какая сильная ее била дрожь.
Ветер выл, ударял в машину.
– Тише, тише, – беспорядочно шептал, в попытках успокоить девушку. Раскачивался вместе с ней из стороны в сторону. – Это только сон, Шайер. Это просто сны. Лишь сны. Тише… Я рядом, слышишь? Ты в безопасности, – а она все продолжала плакать, цепляясь за меня холодными пальцами. – Небеса, Штеф… Может позвать кого-нибудь? Может у Михи взять успокоительное? – девушка качала головой.
И ветер выл. И Штефани сидела, уткнувшись в мою грудь и вцепившись в мою футболку. И я сам, словно в бреду, беспорядочно шептал что-то, продолжая обнимать Шайер и монотонно раскачиваться.