1983 год.

Прошло две недели с момента ликвидации Вахида.

Кузнецов вернулся из Москвы. В Душанбе, обсудив со своим старшим коллегой парадоксальное недовольство генерала Абдусаламова, Сергей поспешил в Академию наук Таджикской ССР. За три дня до этого, направляясь на совещание в столицу, он уже посетил академический Институт языка и литературы имени Рудаки. Злоупотребив своим должностным положением, Кузнецов познакомился с руководителем сектора языка профессором Ердоевым и оставил ему липовый запрос на проведение лингвистического анализа текста, что якобы был изъят в рамках уголовного дела, расследуемого КГБ. Вернее сказать, сам запрос был вполне официальным, но вот дела никакого не было. Да и о существовании текста, кроме самого Кузнецова, никто не знал.

– Очень интересное письмо, товарищ подполковник, – после приветствия сообщил профессор, когда Сергей зашёл в его кабинет. – А где находится сам подлинник манускрипта? Хоть фотографии и качественные, но лишь имея подлинник, можно будет судить, насколько содержание текста – не чей-то вымысел, а реальное письмо иларха шестой илы гетайров своему царю Александру Македонскому. – Профессор снял очки и взволнованно посмотрел в глаза собеседнику.

Сергей, кроме имени древнего завоевателя Средней Азии, мало что понял из услышанного относительно содержания текста. Поэтому взволнованности учёного не разделил, а ответил просто, даже обыденно:

– Не знаю, фотографии нашли только. Сами пергаменты… – Он осёкся, проговорившись о двух листах из кожи, что были в папке Вахида и сейчас лежали у него в служебном сейфе. – Судя по фото, это же пергамент, верно? – Офицер взглянул на светило науки наивным взглядом.

– Вероятно, да. Если, конечно, всё это не подделка, коих полно наклепали за два тысячелетия с момента гибели Македонской империи. Но в любом случае, даже если это и не подлинник, то, скорее всего, довольно старый текст. Он написан на древнемакедонском языке, который почти умер ещё в пятом веке нашей эры. Но вам несказанно повезло: я как раз занимаюсь этим диалектом древнегреческого и вообще историей Таджикистана времён греческой экспансии. Дело в том, что с момента вторжения Александра в Бактрию – государство, куда входили часть современного Таджикистана, Узбекистана и север Афганистана, – то есть с триста двадцать девятого года до нашей эры, и до самого развала в десятом году после Рождества Христова Греко-Бактрийского, а затем Индо-Греческого царства этот язык был широко распространён здесь. То есть на протяжении трёхсот сорока лет указанные территории находились под очень сильным эллинским влиянием. Мы имеем некоторое количество письменных источников на древнемакедонском и значительно больше на древнегреческом языке, дошедших до наших дней. Однако у нас нет ни одного подлинного документа времён похода в Азию и Индию Александра Македонского. Говоря «у нас», я имею в виду всю мировую науку. Не то что на языке захватчиков, а вообще ни на одном языке. Представляете?! То есть задолго до захвата персидских Суз в триста тридцать первом году до нашей эры и до возвращения туда же в триста двадцать пятом войско Александра не оставило после себя ни одного документа об этом грандиозном походе. При этом с ним двигались сотни учёных и летописцев. Во всех завоёванных провинциях формировался огромный штат всевозможных административно-бюрократических структур, и ни одной «бумажки», дошедшей до наших дней! Есть скупые письменные свидетельства очевидцев событий из числа покоряемых народов. Есть воспоминания участников. Масса текстов значительно позднего периода. Но письменных, аутентичных, подлинных и относящихся ко времени самого похода документов – ни одного. – Профессор возбуждённо смотрел на собеседника, словно тот был виноват в уничтожении всех этих свидетельств. – Поэтому ваш текст настолько меня и заинтриговал.

– То есть азиатский поход Александра был, его ход описывался десятками специально назначенных людей, штат учёных документировал всё, но этого никто не видел?

– Примерно так! – воскликнул Ердоев. – И вообще, вся история Александра Великого, или Искандера Малого, как его именуют до сих пор в Иране, основывается на фактах, полумифах и легендах, изложенных в нескольких произведениях. Знаете, где их написали и когда? И главное, под чьим патронажем?

Кузнецов неопределённо пожал плечами.

– В египетской Александрии, после смерти царя. Этим занимался его ближайший друг и сподвижник Птолемей Лаг, получивший за спасение царя в Индии прозвище Сотер – «спаситель» на древнегреческом. Он написал свои «Записки», которые наряду с «Записками» другого очевидца похода – Аристубула Македонского – содержат описание, более-менее похожее на действительность. Все работы иных авторов интерпретируют эти «Записки» с включением тех или иных сомнительных фактов, народных преданий и выдумок. Вы, наверное, не помните из школьного курса, чем примечателен Птолемей Лаг?

Офицер смутился:

– Почему-то я считал Птолемея древнегреческим учёным.

– Для многих это имя ассоциируется с ним, – улыбнулся профессор, – только Птолемей Клавдий жил через триста лет после нашего. Но тоже в Александрии, что само по себе примечательно; и не исключено, что они родственники. Но об этом потом. Так вот, наш Птолемей после смерти Александра стал фараоном Египта. Он единственный из диадохов – сподвижников царя, поделивших после смерти его наследие, – который основал династию, правящую осколком Македонской империи почти триста лет. Последнюю династию египетских фараонов. Понимаете?

У Кузнецова случилось дежавю. Час назад после иррациональной критики генерала Абдусаламова он уже слышал это «Понимаете?» и тогда ответил утвердительно. Но повторно строить догадки ему не хотелось, поэтому, рискуя прослыть тугодумом, он всё же честно ответил:

– Нет, если откровенно…

– Ах да! – воскликнул Ердоев. – Я же не сказал главного. В вашем тексте иларх шестой илы… Ила – это кавалерийский полк по-нашему. Так вот, командир полка докладывает царю о некоем сговоре царского брата Птолемея с женщиной! – У пожилого профессора от возбуждения аж тряслись руки. Казалось, его изнутри вот-вот разорвёт. – Он назвал девушку «гетерой Фаидой». Сейчас мы её знаем как Таис. Возлюбленная Александра и впоследствии жена Птолемея Лага. Это потрясающе, Сергей…

– … Васильевич. Можно просто Сергей, – отреагировал подполковник на забывчивость собеседника. – И о чём сговор? – заинтриговался Кузнецов, припоминая недавно прочитанный роман «Таис Афинская» Ивана Ефремова.

– Пока не знаю, – улыбнулся уже спокойно профессор. – За три дня я перевёл лишь пять первых строк. Благо письмо разборчивое, надеюсь за неделю управиться полностью. Представляете, автор назвал Птолемея братом царя. Это уже само по себе потенциальная сенсация, так как их возможное родство базировалось на невесть откуда появившемся мифе, что у них один отец – Филипп, царь Македонии.

– Да, занимательное чтиво, судя по всему, – задумчиво вымолвил Сергей. – А почему Александра Великого в Иране называют Искандером Малым? Я просто иранист, но никогда не слышал об этом.

– Очень правильный вопрос, товарищ подполковник! – вновь загорелся энтузиазмом профессор. – Потому что великим его изобразили Птолемей и триста лет воспеваний в трудах иных греков и римлян. Образ некоего царя, нёсшего прогресс диким варварам, культивировался всей западной цивилизацией на протяжении тысячелетий. А кем он был для большинства народов, чьи земли покорял? За три года горной войны здесь, у нас, он уничтожил столько мирного населения, что его сподвижнику Гефестиону пришлось реализовывать целую программу по заселению опустевших городов Согдианы и Бактрии. А в Персии! Чего стоит только варварское уничтожение тогдашней столицы Персеполя! Просто по пьянке был сожжён дворец персидских царей с архивами империи за сотни лет. Кстати, якобы та самая Таис надоумила пьяного царя в качестве мести за ранее уничтоженные персами Афины. Количество награбленных и вывезенных Александром ценностей по сегодняшним меркам сопоставимо со стоимостью трети мирового золотого запаса. Караванами измерялся объём похищенных трудов по философии, медицине, математике, истории, астрономии, географии и иным наукам. Но самое страшное, что он сотворил, – это гонение на древнюю арийскую веру в Ахура-Мазду и уничтожение Авесты, святого писания пророка Зардушта. Александр не стремился создать в своей империи синкретичный народ. Ему было достаточно того, что жрецы в каждой провинции посвящали его в таинства местных религий. Для эллинов он был потомком полубога Геракла, в Египте – потомком Гора, а затем сыном Амона. В Иудее он принёс жертвы в иудейском храме, а в Вавилоне поклонялся Белу. Нигде Александр не посягал на основы веры, кроме Персии. Формально он тоже чтил священный огонь Ахура-Мазды. Но бесценный свод сакральных знаний бехдинов, или, как их сейчас называют на Западе, зороастрийцев, уничтожил – вероятно, слишком опасны для его власти были каноны единобожия. Через триста лет по той же причине поступят аналогично, только уже не с Писанием, а с самим очередным пророком Единого Бога – Иисусом из Назарета. Поэтому Малый – это ещё не самое унизительное прозвище Искандера в Передней и Средней Азии. Нередко даже в научных трудах его называют Искандером Проклятым.

– Действительно, кому великий, а кому проклятый… Так вы не сказали, почему никто не видел письменных источников времён азиатского похода. Куда они все делись, коль за Александром тащилась целая армия учёных и летописцев?

Профессор развёл руками:

– Никто не знает. Известно лишь, что в триста двадцать седьмом году в царской походной канцелярии случился пожар; возможно, там хранились эти труды. А может, они пропали вместе с Александрийской библиотекой, что основал Птолемей. И я не исключаю, что их могли уничтожить намеренно, такое не раз случалось в истории. Новый правитель, подстраивая прошлое под себя, начинает со сжигания книг. Неизвестно, одним словом. Может, где-нибудь в архивах Ватикана или закрытых хранилищах английского или каирского музеев лежат эти манускрипты. А может, просто валяются в подвале египетского министерства древностей среди тысяч доселе не изученных свитков. Человеческая история пестрит чёрными пятнами, и, как это ни парадоксально, самая противоречивая – у современной западной цивилизации. Чего-чего, а в искусстве фальсификации, лжи и манипуляций сознанием она преуспела, как никакая другая. И началось всё с Искандера и его продолжателя – фараона Птолемея. Опять же очень странное совпадение, но именно после их похода на восток в четвёртом веке до нашей эры в Средиземноморье отмечается необъяснимый взлёт научной мысли. Птолемей создаёт в Александрии крупнейшую библиотеку с неслыханным фондом в девяносто тысяч свитков. Потом наследники в разы его приумножат, скупая, захватывая и выменивая письмена любыми способами. Но откуда при основании взялось сразу столько текстов?! А знаменитая александрийская школа? А еврейская александрийская философия? Её религиозно-мистическое прозрение во многом основано на идеях Платона об Абсолюте, столь схожем с авестийским Ахура-Маздой. И заметьте, все эти и последующие знания уже выдаются как продукт греческой, потом римской, ну а сейчас – западной культуры и науки. От персидского, наверное, осталось лишь название орехов, которые македонцы привезли с собой из Средней Азии; да и то со времён Византии в России и многих других странах их именуют грецкими. Впрочем, как и чёрный рис, который Искандер также привёз с собой из азиатского похода: его мы больше знаем как гречку.

Профессор встал со стула и подошёл к шкафу, откуда достал довольно большую книгу.

– Посмотрите, Сергей Васильевич. – Он открыл том на одной из страниц. – Это изображение Будды. Третий век, найдено в одном из храмов на севере Индии. Ничего не напоминает?

– Ну… мягко говоря, не очень классическое изображение. Какой-то он не такой.

Ердоев хохотнул:

– Потому что он в эллинской тоге и стоит в контрфорсе, почти как Аполлон. Представляете теперь, как они тут натоптали, что через триста лет после их ухода Будду в храме по-прежнему изображали на греческий манер? А это египетский фараон, – он показал фото барельефа с улыбающимся лицом. – Тоже неегипетская классика ваяния. Этот фараон почти с актёрской улыбкой и есть Птолемей.

– Очень интересно; всё себе присвоили, даже гречку, – искренне отреагировал Сергей. – Никогда не смотрел на историю под таким углом. Я изучал фарси и много читал про Персию, поэтому считал, что неплохо разбираюсь в иранистике. Но, оказывается, мне предстоит ещё немало поучиться. – Он улыбнулся. – Может, посоветуете, что из доступного моему скудному уму будет полезно почитать именно про период греческой экспансии в Среднюю Азию? И про зороастризм. Я служу в Хороге. В Горном Бадахшане остались последователи пророка Зардушта.

– Конечно, Сергей Васильевич, я подготовлю вам списочек книг, доступных в республиканской библиотеке. И не принижайте себя: чувствую в вас очень острый ум и потенциал искателя, столь необходимый для учёного.

– Ну и для офицера КГБ.

Оба искренне рассмеялись. Ердоев сел за стол и закурил, выпустив в сторону закрытого окна струю сизого дыма. В отсутствие сквозняка облако застыло над его головой, причудливо играя светотенями в солнечных лучах.

– Кстати! В Хороге, в отделе памироведения нашего Института археологии, работает замечательный специалист-религиовед Исматулоев Араш Хусейнович. Он помешан на изучении зороастризма, поэтому с удовольствием порекомендую вас в качестве потенциального слушателя его бесконечных историй об огнепоклонниках.

В заключение встречи профессор пообещал немедленно сообщить о завершении перевода и чуть ли не потребовал от Сергея держать его в курсе хода расследования дела в отношении мошенника, что искал покупателя на якобы древний артефакт. Кузнецов, в свою очередь, напомнил о тайне следствия и вообще необходимости помалкивать об их беседе.

Они уже попрощались, как вдруг подполковник что-то вспомнил и обернулся.

– Профессор, хотел ещё кое о чём у вас спросить. Вы не знаете, что означает слово «апостасия»? Судя по звучанию, оно имеет греческие корни. Может, как филологу и знатоку древнегреческого приходилось сталкиваться?

Ердоев сначала задумался, но, всплеснув руками, быстро ответил:

– Не слышал; по фонетике похоже на греческий. Но сейчас быстро посмотрим. Зачем придуманы словари, верно? – Он достал из огромного шкафа толстенный греко-русский словарь и шумно перелистал страницы, найдя нужную: – Так… ага. Вы же христианин? Ой, вы же офицер! Какой христианин… такой же, как и я – мусульманин. – Он засмеялся. – Значит так: «Апостасия – отступничество от христианской веры. В широком смысле клятвопредательство, отступничество от Бога. Религиозный термин, встречающийся в Ветхом и Новом Заветах. Тягчайший грех в христианстве». Примерно так. – Он широко улыбнулся.

Облако сигаретного дыма расслоилось и теперь висело двумя пластами, поделив кабинет на миры: нижний, где сидел Ердоев, средний, где пребывал стоящий Кузнецов, и верхний, где на потолке обитали мухи, спасающиеся от удушья.

Профессор встал и открыл форточку, смущённо причитая:

– Извините, вы, наверное, не курите. Сейчас я быстро проветрю. – Он щёлкнул шпингалетом и распахнул окно. После чего налил стакан воды и подал его побледневшему Сергею: – Выпейте, пожалуйста. Простите меня за неучтивость.

Офицер сделал глоток.

– Ничего, не переживайте. Слегка голова закружилась. От жары, наверное.

Дымные слои растворились, оставив после себя еле заметную седую паутину. Кузнецов смотрел сквозь неё, и ему казалось, что это не табачный смог, а пелена, скрывающая прошлое. Он вспомнил, где наяву, а не во сне слышал это слово.

В девять утра следующего дня Сергей стал первым посетителем Центрального телеграфа. Времени имелось немного, так как в 11 вылетал его рейс в Хорог. Несмотря на цейтнот, он ещё ночью твёрдо решил позвонить сегодня маме и выяснить крайне важный момент. Мать, конечно, обрадовалась, услышав сына, но и не меньше опешила от его вопроса.

– Серёж, ну я не помню уже. Мама, твоя бабушка, умерла больше пятнадцати лет назад, столько времени прошло. Мы после твоего рождения почти два года у родителей в Уссурийске жили. Отец же после войны на заставе в Приморье служил, а там ни света, ни условий нормальных. Но ты всегда со мной находился, окромя, может, нескольких дней, когда меня в больницу положили, на седьмое ноября прям. А бабушка, да… воцерковленной была, каждое воскресенье в церковь ходила. Дед смеялся над ней, но не препятствовал, хотя сам коммунистом был. Она никогда не навязывалась с религиозными разговорами. Я, по крайней мере, не помню, чтобы она мне предлагала в храм сходить или что-то ещё такое. Икона у них была дома, это единственное помню. Отец твой всё в шутку ругался, когда приезжали в гости, что у деда партбилет хранится в шкафу, рядом с ней.

– Ну а после смерти наследство же осталось какое-то кроме квартиры? Драгоценности, может? А, кстати, награды дедовы, они где?

– Да какие там драгоценности. Не было ничего у них ценного. Медали с орденом Олег, дядя твой, забрал, да и всё. Иконка осталась. Серёж, зачем тебе это?

Кузнецов ответил что-то невразумительное и, поглядывая на часы, перевёл разговор на иную тему.

Через час вместе с другими пассажирами Сергей вышел из здания аэровокзала Душанбе и быстрым шагом направился к самолёту. Несмотря на утро, лётное поле уже успело раскалиться, и воздух над бетоном поплыл, размывая силуэты военных бортов вдали.

Грациозный и миниатюрный пассажирский Як-40 с задорно вздёрнутыми аккуратными крыльями был верхом изящества на фоне стоящего рядом жирного и обрюзгшего транспортника Ил-76. Он гостеприимно распахнул бортовой трап, встречая гостей улыбкой миловидной стюардессы, камерной обстановкой салона и неповторимым запахом нутра самолётов Аэрофлота.

Рейс Душанбе – Хорог длился всего 45 минут, однако любой, кто хоть раз летал им, забыть полученные впечатления уже никогда не сможет. Низкий полёт над горными пиками и посадка через узкое ущелье, называемое Рушанские ворота, завораживали пассажиров и требовали от пилотов наивысшей лётной квалификации. Сергей неотрывно глядел в иллюминатор, в который раз рассматривая знакомые хребты, долины, склоны и расщелины. Вот на горном плато, затерявшемся посреди непроходимых скал и теснин, стоит еле заметная кошара. Где-то рядом должно быть стадо овец. Как они сюда добираются? Где их кишлак? Кто он, их чабан, месяцами живущий один в окружении бестелесных дэвов и парий? Сергей никогда не видел этой отары, но каждый раз пытался найти и разглядеть её. Пастбище использовалось, о чём свидетельствовал другой оттенок зелёной поверхности, нежели вокруг. У самой кошары, в обширном загоне, земля вообще коричневая; значит, недавно овцы точно здесь паслись. А дальше отвесной стеной вздымался величественный пик, ослепительно сверкающий снежной шапкой, за ним ещё один, и ещё… Терра инкогнита непроходимая, даже для горных архаров и винторогих диков. Никогда нога человека не ступала там; пусть так будет и дальше. Потому что лишь крушение подобного рейса сподвигнет спасателей добраться к недоступным пятитысячникам. Здесь время застыло, иногда напоминая о себе тенью пролетающего самолёта. Для чабана тень – наверное, единственный источник новостей, и он каждый раз улыбается, видя её: значит, всё хорошо там, откуда она, мир ещё не рухнул, а человечество живо.

Кузнецов даже порадовался за пастуха: «Счастливчик – пасёт вечность и никуда не спешит». Он тяжело вздохнул, и необъяснимая печаль вновь навалилась на него. Так же, как две недели назад, под звёздным небом Афганистана. Совершенно беспричинная и абсолютно безнадёжная. Ему опять стало страшно. Он вдруг представил себя на месте чабана, и дикий холод вселенского одиночества пронзил его сердце. Незнакомый таджик внизу был однозначно счастлив, Сергей почему-то в этом не сомневался. Но почему он сам, находясь даже среди людей, чувствует себя покинутым и пустым? Что с ним происходит? Сергей уткнулся носом в холодный плексиглас иллюминатора: «Где ты, чабан? Покажись. Где твои овцы, коих ты пасёшь? Почему ты там, не имея почти ничего, счастлив, а я здесь представлен к ордену Красного Знамени, скоро получу полковника, всё замечательно, а утешения и покоя нет…»

Наблюдая сверху за миром окаменевшего времени, Сергей медленно погружался в созерцательный транс. Все мысли угасли, ум замолчал, и память, лишившись ревностной опеки цензора, постепенно стала выгружать давно забытые образы былого. Как в первые недели учёбы в Суворовском училище кусал губы от отчаяния и неутолимой тоски по дому. Тогда мир его детства кончился стремительно, в одночасье, оставив мальчишке лишь право хранить фото родителей и письма. И то не больше трёх, аккуратно сложенных на полке уставной прикроватной тумбочки. В те дни казалось, что одиночество тринадцатилетнего пацана, оторванного от мамы, столь абсолютно и непоправимо, что облегчения ему уже не будет никогда. Но утешение пришло внезапно, и до сих пор Сергей помнил тот момент невероятно ярко. В далёкое сентябрьское утро суворовец Кузнецов сразу после зарядки за четверть часа успел умыться, заправить кровать и приготовиться к утреннему осмотру. У него оставалось пять минут. Он вышел на улицу, сел на лавку и, отвернувшись в сторону, тихо заплакал. Не сильно – так, чтобы после команды: «Рота! Выходи строиться!» успеть проморгаться и скрыть следы своей слабости. Сергей не услышал шагов, поэтому когда рядом с ним сел ротный старшина Залогин по прозвищу Дизель, парень замер от ужаса. Фронтовик двухметрового роста, с кулаками-кувалдами и голосом, как у пароходного ревуна, был грозой для всех суворовцев училища, независимо от курса и роты. Сергей попытался встать, но тяжёлая ладонь опустилась на его плечо. Он не смел поднять глаз и посмотреть в лицо мужчине, уставившись на орден Красной Звезды на его груди.

– Что, тяжело? – спокойно пробасил Дизель.

Комок подкатил к горлу; Сергей просто качнул головой, и предательская слеза вновь покатилась по щеке.

– Ничего, всем тяжело. Пару недель потерпи, и всё будет хорошо.

Старшина слегка хлопнул суворовца по плечу, встал со скамейки, и окрестности огласил рёв иерихонской трубы:

– Рота, строиться! Считаю до десяти!

С соседних крыш взлетела стая перепуганных голубей, с деревьев посыпались первые осенние листья, а в соседнем квартале проснулись сразу все мирные жители Уссурийска.

– Один! Два! – с громкостью взрыва гранаты рявкнул Дизель, и суворовцы, рассчитывая время, не спеша поплелись к месту построения.

– Семь! – протяжно загудел старшина, почему-то пропустив «три – шесть», и пацаны, спотыкаясь, помчались в строй.

– Девять! – прозвучало почти сразу, и последний мелкий мальчишка, как бильярдный шар, влетел в шеренгу, выбив другого парня из неё.

– Десять. Становись, – тихо закончил старшина, и неровный строй юношей, только-только окунувшихся в реалии военного быта и дисциплины, замер, не дыша.

В тот момент Сергей внезапно ощутил надежду, воодушевление и радость, не сравнимые потом ни с чем. Казалось бы, ничего не случилось, всего несколько слов, а эффект изменил его жизнь. Потому как сказаны они были непререкаемым авторитетом, у которого таких, как суворовец Кузнецов, – больше сотни. Он-то их в лицо ещё не всех запомнил, а тут уделил ему персональное внимание и даже сказал что-то хорошее.

Потом память о дизелевском «Потерпи. Всё будет хорошо» не раз возвращала Сергея в реальность, которая оказывалась намного оптимистичней, нежели мысли о ней. Однако последнее время магия фразы из рухнувшего детства не работала. Лишь постоянная занятость и мирская суета, как наркотик, удерживали его от очередного приступа меланхолии. И стоило вот так вот остаться наедине с собой, как вместо былого умиротворения внутри расползались метастазы уныния и необъяснимого страха.

Причины были где-то в его прошлом, Сергей уже не сомневался в этом.

Пятнадцать лет назад Кузнецов приехал с родителями в гости к деду с бабой в Уссурийск. Он только закончил учёбу в высшей школе КГБ и получил первые офицерские погоны. Дома накрыли стол, пришли родительские друзья. Дед нескрываемо радовался, что внук продолжил офицерскую династию. Отец был горд, и мама тоже умилялась столь возмужавшему сыну.

Когда старшие мужчины ушли покурить на балкон, а женщины – посплетничать на кухню, в комнату зашла бабушка.

– Серёж, какой ты стал взрослый. – Она села напротив и нежно посмотрела на внука. – Могу я тебе сказать кое-что личное? Боюсь не решиться потом, да и не успеть… Прости только сразу, если что не так. Я старая совсем, умом и в молодости не блистала, а сейчас совсем плохая становлюсь…

– Бабуль, да чего ты такое говоришь? Конечно, можешь! – Он пьяно улыбнулся, не особо слушая бабушку, которая действительно уже плохо говорила и проявляла признаки надвигающейся деменции.

Старая женщина глубоко вздохнула, вероятно собираясь с мыслями. Посмотрев на балкон, откуда доносились смех и маты скабрёзного анекдота, она протянула ладонь:

– Серёж, хочу отдать тебе твой крестик. Я его хранила, пока ты не станешь взрослым. Сейчас ты уже офицер и можешь уберечь его. Нет, не прошу тебя его носить. Понимаю, ты коммунист, но… для Бога все – Его чада, и атеисты и христиане. Просто храни распятие и вспоминай иногда, что у тебя оно есть. Придёт время – может, наденешь.

Сергей взглянул на ладонь, где лежал маленький оловянный крестик с обычной суровой ниткой в ушке.

– Ба, ну что ты как маленькая? – Он широко улыбнулся. – Ну какие крестики? Конец двадцатого века, а ты всё… Как ты представляешь меня, офицера КГБ, с крестиком? Смешно же.

Бабушка отвела взгляд, печально вздохнула и убрала руку со стола. Потом кротко подняла глаза на внука и тихо вымолвила:

– Серёженька, это твой крестик. Не ругайся на меня, но я храню его с момента…

Он не расслышал фразы, так как в комнату с балкона шумно ввалились мужчины, и пока они рассаживались за столом, услышал лишь её окончание:

– … буду хранить у себя и умоляю: только не допусти апостасии, ведь на тебя уже сошла благодать Божия.

Через два дня Кузнецов уехал к месту службы, а бабушка скончалась спустя полгода.

Самолёт, доворачивая на курс, чуть качнулся вправо, и крошечная кошара вновь показалась, уже далеко-далеко позади, но ещё различимая на изумрудной поверхности плато. Рядом с ней появилось более крупное и светлое пятно. Сергей аж вывернулся, пытаясь до последнего не упустить их из виду.

– Вон они! Вышли бараны, наконец-то! – как ребёнок, обрадовался нечаянной радости подполковник и сразу осёкся, поняв, что произнёс это слишком громко.

Он откинулся на спинку и смущённо повернулся влево. Сосед, пожилой таджик или памирец в стареньком костюме, но в белой рубашке, в галстуке и тюбетейке, удивлённо смотрел на него. В проходе стояла стюардесса, тоже улыбаясь экспрессивности пассажира в форме:

– Пристегнитесь, товарищ офицер! Приступаем к снижению.

– Извините. Ослов, то есть баранов… там увидел, – глупо оправдался он перед соседом.

– Один телец висит высоко в небесах,

Другой своим хребтом поддерживает прах,

А между ними – посмотрите,

Какое множество ослов пасёт Аллах, – засмеялся пожилой таджик. – У нас много баранов, больше, чем людей. Вы, наверное, впервые летите сюда? – хитро улыбаясь, продолжил он.

– Кто понял жизнь, тот больше не спешит.

Смакует каждый миг он, удивляясь,

Как спит ребёнок, молится старик,

Как дождь идёт и как снежинки тают.

Сосед вовсе рассмеялся:

– Вы заменили «и наблюдает» на «он, удивляясь», но Омар Хаям похвалил бы вас за находчивость. Умение радоваться и каждый раз удивляться простым вещам, таким как бараны, – замечательное качество, товарищ подполковник.

Сергей широко улыбнулся тому, что только здесь, на Памире, можно вот так запросто встретить обычного мужчину и поговорить с ним на темы, достойные обсуждения в научных и литературных институтах. Исмаилизм со своим мистическим видением мира и стремлением к его познанию стал благодатной основой для этого. Недаром именно Горный Бадахшан занимал одно из первых мест в советской Средней Азии по плотности жителей с высшим образованием.

– Нет, уже седьмой раз. И каждый раз пытался увидеть отару, что пригоняют на горное пастбище. Там внизу стоит кошара, а овец никогда не видно. А сейчас, впервые, они показались. Ерунда, но, может, это что-то значит? Как думаете?

– Думаю, что нам несказанно повезло. Смотрите быстрее! – Сосед изумлённо перегнулся через его ноги, тыча пальцем в иллюминатор. – Это винторогие козлы. Их осталось совсем немного, и они занесены в Красную книгу.

Самолёт снижался в ущелье, и до горного склона было не больше 300 метров. А сверху, на фоне неба, по гребню скакали три крупных мархура, или, как их называют местные, дика. С той стороны, вероятно, был крутой обрыв, и напуганные животные не могли сразу скрыться, отчего им пришлось немного попозировать в динамическом показе.

– Впервые вижу их в дикой природе, – вымолвил пожилой собеседник, когда мархуры исчезли за гребнем.

Самолёт нервно затрясся во встречном воздушном потоке и, кряхтя пластиком салонной обшивки, резво пошёл на снижение. Крыло, казалось, вот-вот заденет каменные глыбы, но внезапно пространство расширилось и в иллюминаторе заискрилось устье Гунда – реки, впадающей в пограничный Пяндж. На её берегах и располагался город Хорог, с трёх сторон зажатый горами.