1983 год.

Генерал Абдусаламов, как и обещал, прилетел в Хорог через двое суток. Только не один, а во главе целой приёмо-сдаточной комиссии. Так получилось, что командировка замкомандующего по разведке совпала с приказом о переводе начальника отряда на вышестоящую должность и назначении на его место начальника штаба, подполковника Славина. Кузнецов был несказанно рад, что командующий поручил Абдусаламову представить нового командира части и возглавить эту комиссию. Данное обстоятельство резко снижало степень внимания генерала к его персоне и подразделению в целом. Соответственно, и честь двухсуточного общения с ним выпадет не только Сергею, а разделится между другими должностными лицами.

Так оно и вышло. Абдусаламов добрался до разведотдела лишь на следующее утро. Заслушав Кузнецова, он провёл совещание с офицерами. Для проформы высказал «конструктивную критику» относительно отдельных направлений работы, но в целом, на удивление Сергея, вёл себя вполне дружелюбно и даже снизошёл до похвалы.

Когда они остались в кабинете вдвоём, генерал почему-то первым делом поинтересовался причинами, по которым Кузнецов ходатайствовал о переводе капитана Мухробова из ишкашимской комендатуры в отдел.

– Он засиделся уже там, – ответил Кузнецов генералу, – мышей не ловит совсем. Задержанный нарушитель в обслуживаемом кишлаке жил, а он ничего про него не знал. Более того, агентура не обучена, условия связи не отработаны, задачи толком не ставятся. Оброс сомнительными знакомствами, обстановкой толком не владеет. Вот справка по работе на комендатуре майора Галлямова, – Сергей протянул документ. – Участок очень сложный и ответственный. Считаю целесообразным капитана Мухробова перевести в отряд.

Генерал прочитал бумагу.

– Согласен. Только предлагаю провести замену: Мухробова отправить на Калай-Хумб, а оттуда зама по разведке – в Ишкашим. Он языком владеет, а ты его в кабинете закрыть хочешь. Пусть землю на новом участке роет. А если и там результата не даст, тогда мы его вообще в другой отряд с понижением отправим.

– Он же рушанец и родом из соседнего Рушанского района. Там у него в каждом кишлаке или родственник, или товарищ детства, – удивился генеральской инициативе подполковник.

– Ну а я таджик; судя по твоей логике, не могу служить в Таджикистане? – Абдусаламов раздражённо прищурил глаза. – Калай-Хумб – это Дарвазский район, и там живут дарвазы, отдельная этническая группа со своим диалектом. Поэтому – нормально.

Может, генерал в чём-то и был прав, но довод показался Сергею неубедительным. Тем не менее перечить он не стал. Дело в том, что Кузнецов не докладывал Абдусаламову о показаниях Ассасина, где тот рассказал, как несколько раз ходил в Афган через участок границы, обслуживаемый капитаном. Услышав об этом первым, начальник отряда, ожидающий повышения, чуть не поймал сердечный приступ. Он только-только нащупал ступеньку к заветным лампасам, а тут такие новости, с перспективой вообще вылететь из войск. Одним словом, посовещавшись с начштаба, который перепугался не меньше командира, решили по-тихому Мухробова перевести, а коменданта задрючить так, чтобы он теперь просто жил на границе. По схожей причине начальник отряда позже перешёл на корвалол: разведчик, не раскрывая деталей, показал ему фото со схемами двух переправ из папки Вахида. Карьера для офицера – это почти свято; рушить её своими руками значит прослыть полным идиотом. Одно дело, когда сокрытие своих просчётов и ошибок приведёт к тяжёлым последствиям, избежать которых, действуя самостоятельно, невозможно; совсем другое – когда они уже наступили и от доклада мало что изменится, кроме собственной судьбы. Необходимо по-тихому принимать меры к их локализации, а там, глядишь…

– Свинья не выдаст – бог не съест, – резюмировал командир, по-своему интерпретировав мудрость, спасшую тысячи офицерских карьер.

Кузнецов тоже был частью этой круговой поруки и ответственность за дыры в границе нёс наравне с командиром и начштаба. Он успел до московской командировки лично выехать на комендатуру Калай-Хумба и Ишкашима, где убедился, что, следуя маршрутам на схеме, действительно возможно незамеченным пройти в СССР и вернуться назад. Благо о схемах из папки Вахида знали только он, его заместитель Галлямов и командир. Для легализации информации и прикрытия своего зада разведчик подготовил письменные предложения по изменению системы охраны, выдав их за результат анализа обстановки и оценки местности.

Выслушав своего зама по разведке, начальник отряда чуть было уже не схватился за телефон, чтобы разнести комендантов, но Кузнецов успел его остановить:

– Подождите, нужно хорошо подумать сначала. Мы не знаем, кто вообще составил эти схемы и, главное, откуда у душманов столь детальная и секретная информация.

Полковник побагровел и явственно почувствовал скрип закачавшегося под ним командирского кресла. Он пошире растянул ворот рубашки и закурил.

– Разбираться в подобных вопросах должна военная контрразведка. Если мы не доложим, нам хана. Доложим – хана вдвойне. Что делать будем, Сергей Васильевич? Тебе-то что – ты добыл информацию. Мудак, конечно, что агентура не сработала. Зарубят орден, да и всё. А меня распнут прямо там, – полковник кивнул в окно, где напротив штаба у парковки монументально реяло бетонное красное знамя с ликами «святой троицы» – Ленина, Маркса, Энгельса – и надписью: «КПСС – ум, честь и совесть нашей эпохи». – И это если предательства и пособничества не найдут. В противном случае… даже думать не хочу. Кто там ходил, куда ходил – это же кирдык полный! – Полковник стоял у настенной карты отряда и смотрел на участок 13-й заставы. Участок 1-й заставы уже скрыл многослойный табачный дым. – Сергей, ты уверен, что Вахид мёртв?

Кузнецов протянул фото. Полковник брезгливо сморщился и отпрянул:

– Ёпт. Бошку-то зачем?

– Уверен. Двое из банды Наби Фаруха опознали его сразу.

Начальник сел за стул, устало растёр ладонью лицо.

– Значит, о схемах мы знаем вдвоём?

– Ну, кроме Галлямова ещё… надеюсь, да, – ответил разведчик.

Отпустить Джабраила, он же Богач, санкционировал лично командующий, так как Кузнецов доложил о его непричастности к бандформированию. Разумно осознавая, что задержание гражданина Пакистана, причём вероятно не совсем простого, – это уже вопрос политики, генерал-полковник приказал вернуть его к месту засады, и: «Пусть валит куда хочет». О том, что он мчался за украденными бумагами, не знал никто. А про схемы, так хитро ему подкинутые, тем более. Сергей правильно просчитал Джабраила: тот обыскал оставленное тело и нашёл их. Теперь оставалось ждать, кто пойдёт этими маршрутами, и не ошибиться со своими силами: опасность пособничества кого-то из пограничников была высока.

– Я предлагаю на пару недель организовать оперативное прикрытие маршрутов силами и средствами отряда, не привлекая возможностей комендатур. В районе, обозначенном на схеме как «Намат Гата», здесь, – он ткнул карандашом в карту, где были развалины крепости рядом с кишлаком Зонг, – и здесь, на плато, где на схеме указано «Карон». Что эти надписи означают, неясно, но, судя по всему, так обозначены места ожидания, сбора или встречи кого-то; одним словом, конечная точка маршрута, где уже относительно безопасно для нарушителей границы.

– А ты сам был там? Смотрел, что в этих районах примечательного? – уточнил начальник отряда.

– На плато, где «Карон», был. Специально поднимался. Ничего особенного. Открытая возвышенность площадью где-то с квадратный километр. Не очень ровная, с мелкими холмиками. А возле Зонга – руины крепости Каахка. В самой крепости не был, но Галлямов осматривал. Местные боятся там появляться – говорят, она проклята и является обиталищем сафед гинек – по-нашему, белой женщины. Демон очередной, одним словом. Вход охраняет ещё одна парочка горных духов: Вайда и Вуйда, те вообще человечиной питаются. Галлямову повезло, его не съели, но место показалось ему действительно странным, жутковатым даже. Говорит, ощущение такое, что под землёй живёт кто-то. Грунт местами взрыхлённый или перекопанный, а следов сверху на земле нет.

– Может, археологи или сами местные копают, клады ищут? – усмехнулся командир, понимая нелепость версии, так как в пограничную зону без его ведома въехать никто не мог, ну а местные уже лет триста назад всё, что могли, выкопали.

Одним словом, в тот день начальник отряда согласился с предложениями Кузнецова. В районе плато, что было на правом фланге отряда, у Калай-Хумба, уже неделю как паслась небольшая отара с чабаном. Пастух был настоящий. О его причастности к агентурному аппарату пограничной разведки свидетельствовала лишь радиостанция, которую ему выдал разведчик со словами: «Не потеряй, а то она стоит дороже твоей отары». А в Зонге седьмой день жили двое аспирантов-орнитологов из Москвы. Заплатили немного денег, и их впустил на постой житель самого крайнего в кишлаке дома. Тщательно скрывая свой «офицерский» загар, аспиранты шарахались по окрестностям, рассматривая птичек, и в первый же день установили в крепостных руинах несколько сигнальных мин. По ночам они из окна своей мазанки по очереди наблюдали в прибор ночного видения за подступами к развалинам и постепенно становились убеждёнными анимистами. Причём в самой мракобесной форме – веры в горных духов, снежного человека и прочую нечисть. Уже после первой ночи Кузнецову доложили о призрачном свете, наблюдаемом над руинами после полуночи. Также два апологета научного коммунизма заметили странные огненные шары, несколько раз вспыхивающие между развалин. Характерно, что явления наблюдались только в ПНВ и невооружённым глазом были не видны. Обследовав утром место паранормальных явлений, они вовсе усомнились в истинности диалектического материализма: одна из растяжек вместе с чекой лежала у сигналки, но мина не сработала. Аргумент Кузнецова, что растяжку мог сдёрнуть скатившийся камень, а мина просто неисправна, не подействовал, и твёрдая убеждённость в марксистско-ленинских идеалах дала трещину. Когда на вторую ночь светопреставление повторилось, оба парня робко намекнули на необходимость их замены и категорическое нежелание остаться в крепости на ночь. Наличие при себе двух автоматов смелости им не прибавляло, и Кузнецов пригрозил лично приехать и разобраться с демонами, а с самими охотниками на приведения провести сеанс ректального экзорцизма. Как ни странно, то ли злые духи успокоились, то ли разведчики просто стали врать, но явления вроде прекратились. Но в это утро, перед самым совещанием с генералом, Галлямов сообщил начальнику об очередном ночном шабаше нечисти на древних руинах и своём беспокойстве за психическое здоровье молодых офицеров. По отделу поползли нехорошие слухи, кои грозили выйти за его пределы, и тогда вся конспирация теряла смысл. Сергей решил сразу после отъезда Абдусаламова выехать в Зонг и, скрытно организовав ночную засаду, развенчать антинаучные мифы.

Разобравшись с кадровыми вопросами, Кузнецов доложил генералу о своей командировке в Москву. Согласно полученной из Центра шифротелеграмме, группу Ассасина к 1 сентября передислоцируют на загранобъект Куфаб, что находится в 30 километрах западнее советского Рушана и на полсотни южнее Калай-Хумба. Хорогский отдел выделяет двух офицеров для обеспечения работы с группой, и одного сотрудника направляет Абдусаламов из округа. Последнее опять являлось личной инициативой большого начальника.

– Сергей, вы понимаете, для каких задач Москва хочет привлечь Ассасина? – озадаченно глядя на карту, произнёс генерал.

На этот раз подполковник ответил честно, и его слова вызвали некоторое удивление.

– Вы так обыденно об этом говорите, будто ликвидация Вахида не первая ваша операция подобного характера. – Абдусаламов закурил и сразу закашлялся.

Сергея покоробили эти слова, потому что генерал единственный, кто вот так прямо указал на причинно-следственную связь между ним и смертью бандита. Словно Кузнецов лично прирезал его, а вся машина КГБ лишь согласилась с этим: «Ну ладно, хочет убить – пусть убивает». Он не раз уже сталкивался с подобной мерзостью, когда за успешные действия награждали кого не лень из числа непричастных, а все просчёты, негативные последствия и моральная ответственность вешались на инициаторов и непосредственных исполнителей. Сейчас слова Абдусаламова сквозили не укором, а каким-то дешёвым морализаторством а-ля библейское «не убий».

– Подобного рода ещё не было. Но мало уничтожено духов с начала войны? У меня треть офицеров водкой отпаивались после первого стреляного душмана. Просто там уничтожали банды, а здесь ликвидировали конкретную личность, одиозного главаря, на руках которого кровь как минимум троих девятнадцатилетних пацанов. Вы знаете, что меня попросил начальник загрангарнизона Бондар-пост, чьих бойцов Вахид расстрелял, а одного по-зверски запытал, дать ему эту фотографию, – Сергей положил на стол фото, – чтобы отправить в Оренбург, отцу замученного пограничника? Предварительно письмо мне прочёл от него, где убитый горем родитель сообщает, что супруга с инсультом слегла после вести о смерти сына. И просит ответить, как конкретно погибло его единственное дитя и как им теперь дальше жить. Начальника гарнизона в отряде всегда десятки добрых писем ждут от бывших бойцов и их родственников. Он приезжает из командировки, читает, но корреспонденцию не хранит и почти не отвечает. А это у него в кармане третий месяц лежит, и он не знает, что с ним делать. Хочет фото отправить, сообщить, что сын отмщён. – Кузнецов посмотрел в глаза генералу.

Тот в своей привычной манере прищурился, затушил окурок и сразу закурил вторую сигарету.

– Ты меня неправильно понял, Сергей Васильевич. Я не это имел в виду. И про материнские слёзы рассказывать мне не надо – побольше твоего насмотрелся. А про фото… – он взял его в руки. – Надеюсь, ума хватило не отдать копию?

Подполковник продолжал смотреть в глаза начальнику.

– А я ещё думаю.

– Сука, точно в горах здесь одичали. С собой забираю! – Абдусаламов раздражённо сунул фотографию останков Вахида в папку. – Ты ещё уши и скальпы собирай, чтобы увольняемым было что в дембельский альбом вложить.

– Тащ генерал, так она зарегистрирована и к материалам дела приобщена.

– Давай четвёртую форму! – рявкнул начальник.

Кузнецов достал из сейфа журнал приёма-передачи документов. Абдусаламов вписал в соответствующие графы регистрационные реквизиты фото и в графе «Получил» размашисто расписался.

– Ты, Сергей Васильевич, хернёй не занимайся. Я так про Ассасина спросил, потому что банды мы в бою громим, а сейчас по наводке Москвы его группе придётся ликвидировать конкретных людей. Как ты знаешь, в Афгане всё тайна и ничего не секрет. И кровная месть там свята! Кто будут эти персоналии? Явно не простые душманы. Москвичам-то что? Они там, далеко. А мы здесь! – Генерал встал со стула и подошёл к окну. – Позавчера источник Тахтабазарского отряда сообщил, что в Пакистане убили и обезглавили местного племенного авторитета. Группа зашла с Афгана, а на отходе преследователей накрыли русские вертолёты. Чуешь, как агент увязывает эти факты? А Тахтабазар – это Туркмения, пятьсот километров отсюда по прямой, и уже знают! Уверяю, на той стороне у душманов достаточно связей в Союзе… – Абдусаламов осёкся. – Я о безопасности говорю. Одно дело – единичная акция, другое – ставить такие ликвидации на конвейер.

Генерал вышел из-за стола, налил стакан воды из кувшина и, отпив глоток, остальную вылил в цветочный горшок.

– Есть нормальная вода? Не могу уже этот отвар из верблюжьей колючки пить. И так гастрит замучил, так теперь ещё и запоры из-за неё.

– У нас не очень эпидобстановка. Вспышка гепатита. Может, чаю тогда, зелёного?

Кузнецов заварил чай, налил в две пиалы. Генерал удивился молочному вкусу:

– Это улун, что ли? Кучеряво живёте. Где берёшь?

– В Файзабаде на базаре есть дукан чайный, прям на входе, сразу видно. Дуканщик проверенный, из Китая возит. Только очень дорого. Зато на русскую сгущёнку можно выменять. Сто грамм – коробка, двенадцать банок. Это армейцы на сгущак его подсадили.

– Вот ты, Кузнецов, куркуль, а! Мы в Ашхабаде чай нормальный пьём лишь по праздникам, а он тут наладил поставки из-за речки. Дашь с собой? – Генерал хитро улыбнулся.

– Не вопрос. – Сергей достал из шкафа бумажный кулёк и отдал начальнику. – Единственное, не палите место, а то дуканщик тот ещё прохиндей. Почувствует спрос – задерёт цену. А у других брать опасно, да и качество никакое.

– Я понял. Лучше тогда через тебя. Если сможешь, возьми как-нибудь побольше. С хорошим чаем сейчас в Союзе проблема. Сам пью зелёный, да и на подарки очень бы не помешало. Только без фанатизма. А то… сам понимаешь. Сгущёнка с меня, если что. – Абдусаламов засмеялся. – Ладно, плесни ещё. А что касается Ассасина: несмотря на то, что работа с ним поручена всецело тебе и задачи будет ставить Москва напрямую, я должен знать о них всё. И, естественно, от тебя. Пока Центр его не забрал себе на связь, собственная безопасность офицеров для меня важнее всего. Поэтому… Тебе ясно, Сергей?

– Конечно, – слукавил подполковник. – Думаю, Москва в любом случае будет задачи ставить через вас.

– Не факт. – Генерал задумчиво посмотрел в окно, за которым цвели бархатные розы. – Так, по Ассасину разобрались. Теперь про Богача. Ты надеешься, что он выйдет с тобой на контакт? Мне кажется, что, чудом спасшись, он вряд ли клюнет на уловку с седлом. Хотя если оно действительно столь дорогое, то всё может быть. Упряжь я заберу с собой. В Душанбе специалисты изучат её, и там уже решим, как быть дальше. Я сегодня бортом улетаю на Калай-Хумб и завтра утром в Душанбе. Тебя отвлекать не буду, в Калай-Хумб возьму с собой Галлямова, оттуда он уже машиной вернётся. А ты до нового начальника отряда доведи всю оперативную обстановку.

Как только проводили генерала, Сергей позвонил своему коллеге в Тахтабазар и был весьма удивлён его реакцией на вопрос относительно слов Абдусаламова. Начальник отрядного разведотдела ни сном ни духом не ведал ничего о гибели какого-то пакистанца, а тем более о чьём-то обезглавливании. И вообще, с генералом он последний раз общался по телефону неделю назад. Не доверять своему старому товарищу Кузнецов не мог. Однако и замкомандующего по разведке вряд ли бы стал выдумывать подобные небылицы. Ситуация оказалась странной, и подполковник списал её на забывчивость уже немолодого и перегруженного работой начальника – может, перепутал Тахтабазар с другим участком или ещё что.

Уже на следующий день он прибыл в Зонг для ритуала изгнания дьявола из старых развалин и восстановления в неокрепших умах молодых офицеров веры в светлые идеалы диалектического материализма. С собой Кузнецов дополнительно взял троих разведчиков, вооружённых вместо осиновых кольев полным боекомплектом к автоматам и гранатами. Не привлекая внимания, ещё днём он разместил засаду в крепостных руинах, а сам вместе с капитаном Колесниковым направился к отцу Али.

Как и в прошлый раз, услышав звук подъехавшей машины, из дома высыпали все, кроме Аиши. Увидев офицера, хозяин заулыбался и, радушно взяв Кузнецова под локоть, повёл его во двор.

Мальчишки, озорно улыбаясь, забегали вокруг пограничников с криками:

– Бакшиш дори?

– Дори, дори. Он чо дар мошин! – засмеялся Кузнецов, отвечая на их вопрос, привёз ли он подарки. – Максим, отдай пацанам их бакшиш – конфеты в собачнике лежат. Как ваше здоровье, Карим Сераджович? – обратился Сергей к старику.

– Всё хорошо, Сергей джан, спасибо. Есть ли новости от моего Али? Сердце не на месте. Каждый день молюсь за него, а покой не приходит. – Глаза его заслезились, и морщины сложились в гримасу скорби. – Аиша тоже себе места не находит, целыми днями у своего алтаря молится. Как уехал брат, так она днём сама там огонь поддерживает, а ночью уже другие бехдины, с Зонга и окрестных кишлаков, хранят его.

– Огонь? Зачем? – удивился Кузнецов. – Она что, не мусульманка?

Старик пристально и даже испытующе посмотрел на офицера.

– Нет, – тихо произнёс собеседник. – Она иной религии, но вера её та же.

– Она… – Сергей пытался подобрать слово женского рода, обозначающее огнепоклонников.

– Аиша благой веры. Её пророк – Зардушт, – сам ответил пожилой исмаилит.

Капитан Колесников стоял рядом. Он мало что понимал из диалога, поэтому просто рассматривал двор и кидал украдкой взгляд на мельтешащую с чашками-тарелками младшую сестру Аиши.

Кузнецов недоумённо приподнял брови:

– Вы все исмаилиты, а дочь – бехдинка?

Старик лишь устало улыбнулся и предложил гостям места на топчане, где уже стояли чай, лепёшки, графин с чем-то и фрукты.

– Сейчас будем плов кушать, а пока попробуйте моё вино. – Он налил в маленькие хрустальные стаканчики рубиновый напиток.

Колесников смущённо взглянул на начальника.

– Карим Сераджович, я вас не познакомил. Это мой офицер, – Сергей указал на капитана, – Максим. И, если позволите, при вас буду пояснять ему кое-какие моменты. Он москвич, и для него Памир ещё не стал домом. – Все улыбнулись шутке. – Макс, кстати, тоже хорошо знаком с Али.

Отец Ассасина одобрительно качнул головой.

– Алкоголь запрещает шариат, а исмаилиты не придерживаются его, поэтому здесь нет строгого запрета, – объяснил начальник появление на столе вина. – Да и в Коране пророк научает не приступать к молитве пьяным и вообще всячески указывает на недопустимость одурманивания себя чем бы то ни было. Ну а мы и не одурманиваем. Это для здоровья, не более того. Верно? – он весело посмотрел на хозяина.

Тот одобрительно кивнул и в конце концов хоть немного повеселел.

Сергей не стал рассказывать отцу про его сына, а просто передал от него письмо. Видя нетерпение, предложил сразу прочесть, пока они выгрузят из машины привезённые продукты. Закончив с весточкой, старик ещё минуты три живо что-то обсуждал со своей младшей дочерью, после чего она, улыбнувшись, умчалась куда-то со двора. Через некоторое время девушка вернулась и, хитро поглядывая на Сергея, что-то шепнула на ухо отцу.

– Сейчас придёт Аиша, – пояснил старик.

– А где находится их алтарь? Не слышал, чтобы где-то в округе был действующий храм огня, – поинтересовался офицер. – И вообще, как так получилось: вы мусульмане, а она бехдин?

Хозяин задумался, вероятно подбирая слова.

– Мои предки до четырнадцатого века тоже были зардуштами, или зороастрийцами, если произносить на греческий манер. Потом нагрянул Тамерлан, и сюда пришёл ислам. С того момента наши деды приняли новую религию. Исмаилизм позволял такию – сокрытие веры, поэтому, прячась от расправ и налога на неверных – джизьи, они соблюдали мусульманские обряды суннитского толка. – Сергей слушал и припоминал рассказ Али о владельцах его акинака. – Но в душе многие тайно продолжали блюсти веру в Ахура-Мазду. Постепенно исмаилизм перестал быть жестоко гоним, а религия Зардушта превратилась в жалкое подобие того прелестного цветка, что он выпестовал тысячелетия назад. Но вот по прошествии столетий в нашем роду появилась Аиша, чья душа оказалась чистым сосудом, который вновь наполнил родник древней благой веры… Она немая. – Старик печально опустил голову. – До десяти лет всё было как всегда, а потом они с матерью поехали к родственникам в Калай-Хумб, и там это случилось. – Он замолчал.

Оба офицера внимательно слушали, понимая, что тогда произошло что-то непоправимое, поэтому не смели торопить рассказчика. Кузнецов лишь зна́ком показал капитану, чтобы тот разлил в пиалы чай. Максим налил полную чашку хозяину, и Сергей тут же выхватил из его рук чайник, выплеснул чай из пиалы и налил новый, до середины.

– Извините, Карим Сераджович. Макс, чай наливается ровно наполовину. Наливая полную, ты говоришь, что хочешь закончить общение и желаешь ухода гостя или сам намерен убыть из гостей.

Колесников покраснел и извинился, уже правильно закончив розлив.

– Всё хорошо, Максим, – печально улыбнулся хозяин, – это всего лишь одна из традиций. В них есть смысл, если ты их знаешь. А если нет, то никто тебя не смеет укорить в неуважении. В этом доме можешь наливать по-русски – полную чашу. Ведь у вас, наоборот, она символизирует уважение к собеседнику? Верно?

– Ну да, – смущённо ответил капитан.

– Кушайте, пока плов не остыл. И давайте ещё чуть выпьем вина. Давно у меня не было таких приятных гостей. – Старик наполнил стаканчики и продолжил повествование: – Пятнадцать лет назад, в тот день, Аиша пошла гулять и пропала. Её искали всем кишлаком, приезжала милиция. Обследовали все окрестности, но никаких следов не нашли. Когда мы с Али приехали, жену было уже не узнать… она лишилась ума. Месяц мы оплакивали нашу девочку, считая, что она замёрзла в горах. А жена лишь твердила: «Её забрала пари и скоро должна вернуть». – Хозяин сделал глоток, поставил стаканчик и, прищурившись, посмотрел сквозь заросли винограда на солнце. – По легенде, пари – это женский дух, обитающий на вершинах гор. Бывает, он крадёт детей, а потом, уже взрослыми, возвращает назад. Я помню тот момент, как сейчас. С момента исчезновения Аиши прошло два месяца. Двадцать первого марта тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, в день весеннего равноденствия и когда нужно праздновать Навруз, Аиша вошла в эту калитку, – старик кивнул в сторону входа во двор.

Офицеры переглянулись.

– Так… до Калай-Хумба больше двухсот километров. А где она столько времени была и как добралась сюда? – первым не сдержал изумления Максим.

Старик по-прежнему смотрел на солнечные лучи, пробивавшиеся яркими вспышками сквозь колышущуюся листву.

– До сих пор неизвестно. Аиша пришла рано утром. В кишлаке никто не видел, откуда она появилась и кто её привёз. Машин не было точно. Дочь была в своей же одежде, чистая и опрятная, только волосы острижены короче. С собой у неё была лампада, в которой, несмотря на светлое утро, горел огонь. Вполне здорова, но… с того момента она молчит. Всё слышит, понимает, абсолютно в здравом уме и жизнерадостна. Мы выучили язык жестов, причём на русском, и сейчас общаемся с ней голосом, а она отвечает или жестами, или письменно. Аиша ничего не помнит и очень удивилась, что уходила гулять от тёти, а вернулась почему-то в свой дом. А ещё… после возвращения она, как голодный на плов, кинулась читать Коран, потом потребовала Библию, потом перечитала вообще все мои книги. Подольёт масла в свою лампу и сидит с книгой ночи напролёт. Весь кишлак приходил в гости, и каждый обязательно приносил ей что-нибудь почитать. Я специально ездил в Хорог и там в библиотеке договаривался с заведующей, чтобы брать сразу побольше томов и возвращать их позже, чем требует порядок. Через полгода теперь уже я чуть не сошёл с ума, когда она опять пропала на прогулке, не вернувшись к вечеру. Когда стемнело, свет костра невдалеке от крепостных руин выдал её местонахождение: дочь сидела на небольшой возвышенности и любовалась разведённым огнём. Она сказала, что в пламени живёт Бог и теперь этот костёр должен гореть вечно. С тех пор каждый день Аиша ходит на то место. Уже почти пятнадцать лет огонь там не гаснет. Сначала вечером зажигала от костра лампадку и с ней возвращалась домой, а с утра этим огоньком разжигала костёр вновь. Потом ей стала помогать в этом семья Мусагалиевых, они зардушиты. А сейчас бехдины со всей округи по очереди дежурят там и поддерживают огонь живым.

Максим, приоткрыв рот, заворожённо слушал старика. Кузнецов же лишь спокойно попивал чай, иногда удивлённо приподнимая бровь. Ему теперь стало ясным столь странное по местным меркам поведение девушки в прошлый раз – ментальные нарушения. История знает немало примеров, когда сумасшедшие или юродивые сколачивали вокруг себя религиозные секты и становились личностями весьма влиятельными и даже судьбоносными для некоторых людей и целых государств.

Калитка открылась столь резко, что не успела даже скрипнуть. Во двор невесомым облаком вплыла Аиша. В белом седре и сбившемся на затылок светлом платке она быстро шла к топчану, неотрывно глядя в глаза Сергею. Офицер замер, не смея отвести взгляда и чувствуя, что земля под ногами поплыла, а тело словно одеревенело.

«– Здравствуйте, Сергей!» – игриво сказала девушка, и её лицо засияло улыбкой, а огромные зелёные глаза вспыхнули изумрудным блеском.

– Привет, Аиша, – пытаясь сбросить с себя странное наваждение, ответил Кузнецов, качнув головой. После чего побледнел и посмотрел сначала на Максима, а затем на старика. Те тоже улыбались, но столь обескураженным Сергей был явно один.

– Аиша, Сергей джан привёз весточку от Али. У него всё хорошо. Потом почитаешь, – произнёс отец девушки. – И познакомься: это Максим, он капитан.

Аиша улыбнулась парню и что-то показала жестами старику. Тот засмеялся:

– Она сказала, что разбирается в званиях и без моей подсказки видит на погонах четыре звёздочки. А ещё она спрашивает, почему сегодня Сергей джан выглядит так испуганно, словно увидел в ней призрака своей умершей бабушки. – Старик вовсе расхохотался. – Сергей джан, вы действительно что-то побледнели или, может, вам нехорошо? – Выражение лица его изменилось, и он озабоченно наклонился ближе. – Аиша, ну зачем ты так шутишь про бабушку…

Кузнецов почувствовал себя крайне идиотски. Только что немая девушка поздоровалась с ним голосом, а остальные делают вид, что ничего экстраординарного не произошло. Он вопросительно протянул ладонь к хозяину дома:

– Вы не слышали?

Старик округлил глаза:

– Что?

Кузнецов посмотрел на девушку.

– Аиша поздоровалась со мной…

Максим и старик уже сами недоумённо уставились на подполковника.

Девушка присела напротив офицера и спокойно посмотрела в его лицо. Сергею вовсе стало не по себе – настолько она была сейчас похожа на свой образ из того безумного сна про апостасию, крестик и сплав мельхиора. Потом она взяла отцовский стаканчик, по-детски наивно заглянула внутрь, показала отцу жесты и настолько мило улыбнулась Сергею, что всё наваждение, до этого сковавшее его тело и волю, сразу спало.

Старик опять расплылся в улыбке:

– Говорит, что после отцовского вина немудрены и не такие галлюцинации.

Кузнецов вздохнул и глупо пожал плечами – мол, действительно показалось, но краем глаза отметил, как его подчинённый ещё несколько секунд смотрел на начальника взглядом доктора, изучающего душевнобольного пациента.

Возникла пауза. Аиша достала из накладного кармана перекидной блокнот и, написав там что-то, положила его перед Колесниковым.

Тот усмехнулся:

– Не, тащ подполковник обычно очень весел, – и, посмотрев на Кузнецова, добавил: – Сергей Васильевич, вы действительно какой-то бледный. Может, воды?

Сергей отказался, однако хозяин всё же встал и направился в дом за кувшином холодного узвара с базиликом, а Максим понёс водителю плов.

– Аиша, да вы прям колдунья. Я же слышал, что вы поздоровались со мной, – оставшись наедине, произнёс Кузнецов, по-прежнему ощущая себя обманутым и в то же время посвящённым в невероятную тайну.

Собеседница начеркала в блокноте и протянула его мужчине: «Такое бывает. Не переживайте, с Вами всё нормально, и я действительно не могу говорить. Врачи бессильны. Но когда страстное желание сказать что-то спонтанно выплёскивается из моей души и обретает форму мысленных слов, некоторые люди могут услышать их наяву. Про себя я поздоровалась с Вами, произнеся: “Здравствуйте, Сергей”. Вы это услышали?»

Офицер удивлённо покачал головой, подспудно осознавая, что собеседница действительно ментально адекватна. Но её объяснение на самом деле ввергло его ещё глубже в ощущение абсурдности происходящего.

Девушка переложила карандаш в левую руку и протянула её к блокноту, по-прежнему лежащему перед Кузнецовым. Тот опустил взгляд и, лишь подняв голову, понял, что смотрит на девушку с открытым от изумления ртом. Такой эффект произвели не появившиеся на листе слова: «Если точнее, иногда меня слышала мама. Вы второй такой человек», – а то, что она написала их справа налево и вверх ногами. Аиша хихикнула и непринуждённо, словно они старые друзья, слегка щёлкнула его пальцем по подбородку. Сергей, как обожжённый этим касанием, сомкнул челюсти и сглотнул. «Не удивляйтесь. Попробуйте помолчать с десяток лет – не такому научитесь», – написав фразу таким же способом, девушка забрала блокнот – из дома вышел хозяин.

Через полчаса офицеры собрались уезжать. Уже стоя на дороге за калиткой, когда подошла попрощаться Аиша, Кузнецов поинтересовался, не знает ли старик, что означает название Намат Гата и вообще что это такое.

Отец с дочерью странно переглянулись.

– Так ещё до прихода сюда греков, две с лишним тысячи лет назад, называлась наша крепость Каахка. С санскрита слова переводятся как «Святое место», – ответил старик.

– А «Каахка» что означает? – уточнил Колесников.

– Что-то вроде… «Крепость на скале».

– Интересно. Было святым местом, стало тривиальной скалой с крепостью, – усмехнулся Максим и, пожав хозяину руку, направился к машине.

Старик загадочно улыбнулся:

– Было свято, стало пусто. У русских вроде есть такая поговорка. Верно?

– Не совсем. «Было густо, стало пусто». Такая есть, но смысл схожий. – Сергей протянул руку. – Карим Сираджович, с вами и Аишей невероятно интересно разговаривать. Жаль, нужно уезжать, но позвольте мне найти время и приехать пообщаться подольше.

– Конечно, приезжайте, Сергей! Я буду очень ждать! – радостно воскликнула Аиша, и Кузнецов, вспыхнув улыбкой, тут же побледнел вновь, про себя не сдержавшись: «Ну ведьма! Точно ведьма!»

Девушка стояла рядом с отцом, даже не разомкнув губ, лишь сияя лучезарной улыбкой и широко округлив зелёные глаза. «Какая же она красивая, бестия зеленоглазая!» – впервые сам себе признался мужчина, не в силах оторвать от неё взгляда.

– Сергей джан, конечно, приезжайте. Вы для нас самый дорогой гость! Аиша, принеси Сергею с собой флягу холодного узвара. Что-то он опять бледный от жары.

Аиша глубоко вдохнула, будто вот-вот что-то воскликнет. Но вместо этого её щёки зарделись, рот приоткрылся, а улыбка смешалась с мимикой изумления. Громко дыша, она жестами что-то сказала отцу и убежала.

Старик устало улыбнулся:

– Моя бедная девочка… – и, печально вздохнув, замолчал.

Девушка вышла из дома с солдатской фляжкой в руках, и пока она шла к мужчинам, хозяин тихо произнёс:

– Аиша просила сказать, чтобы вы не думали, что она ведьма. Она обычный человек, только немой.

Девушка встала напротив Сергея, пристально посмотрела ему в глаза. Кузнецов, обескураженный в который раз за последний час, протянул руку за флягой. Она отдала сосуд и, улыбаясь, прожестикулировала отцу. Тот недоумённо посмотрел на дочь и скептически покачал головой:

– За что?

Дочка слегка раздражённо показала ему ещё несколько жестов. Старик, явно растерявшись, лишь развёл руками:

– Говорит: «Спасибо вам за красивую бестию». Не понимаю её последнее время. Слова какие-то находит дурацкие, даже я не знаю, что это такое. Извините, Сергей джан, она верёвки из меня вьёт.

Аиша засмеялась и, по-простецки махнув ладошкой, белым облаком уплыла за калитку.