330 год до Рождества Христова.

Уже вторые за ночь свечи догорели. Настала мгла. Таис поднялась с ложа и подошла к окну. Город ещё спал, но костров вдали прибавилось: македонская армия, как чудовищный муравейник, приходила постепенно в движение, готовясь в предстоящий день преодолеть не менее сотни стадий на пути в Мидию. Огромная, полная луна повисла над долиной, залив её призрачно-бледным светом, плеснув им и в спальню.

Птолемей хотел было зажечь огонь, но стройный силуэт подруги, очерченный луной в оконном проёме, пленил его взор своим магическим совершенством. Она на цыпочках стояла вполоборота, приподняв подбородок, глядя на блёкнущие звёзды, отчего греческий профиль её лица прорисовывался чётко и плавной дугой переходил в изящную длинную шею. Прямая ровная спина и развёрнутые плечи с натренированными, как у юноши, дельтовидными мышцами свидетельствовали о том, что их обладательница способна посоревноваться в стрельбе из лука или владением ксифосом с самим Пандаром23. А прорисованный слегка рельеф мускулатуры стройных бёдер и поясничных мышц, что держат стан, округлые крепкие ягодицы, изящные длинные голени вкупе с пленительными ямочками Венеры, что оттенялись лунным светом у крестца, – всё это говорило о немалом времени, проводимом их хозяйкой в седле и в сложных танцах.

Девушка глубоко задышала, призывная грудь плавно начала вздыматься, словно лаская лунный диск своими неосязаемо лёгкими прикосновениями, – Таис почувствовала страстный мужской взгляд. Птолемей неслышно подошёл сзади и обнял подругу. Она, как кошка, инстинктивно выгнула спину, прикусив губу в истоме вновь нахлынувшего желания, и, не справляясь с дрожью, бьющей тело, оперлась руками на подоконник…

Волненье спало, жар угас, рассудок вновь вернулся. Влюблённые в усталой неге остывающей страсти лежали, обнявшись, на кровати. Таис смотрела на свечу и первой тихо заговорила:

– Теперь обязан будешь ты вернуться. Обязан мне – твоё я семя сохранила в чреве. И если будет так угодно Богу, в деснице Чьей я нахожусь, то быть тебе отцом, мой Птолемей.

Он крепко обнял девушку, сдавив руками грудь, упругую, как полный ветром парус, и нежную, подобно шёлку. Прикусив за шею, медленно прошептал:

– Коварная Таис, ты породила в сердце воина смятение, в заложники взяв его храбрость и бесстрашие. – Он приподнялся и с улыбкой договорил: – Как мне теперь сражаться, прикованным одной рукой к тебе?

– Руки твоей я не стремлюсь сдержать, ты можешь всем распоряжаться вольно. Не забывай про дареный хитон, он сам тебе поможет, а ты лишь не мешай и будь в походе с головой холодной. Единственное, не рискуй напрасно, помни обо мне и повторяй молитву, что я тебе сказала и вышила на вороте его. – Таис, изящно изгибаясь, выскользнула из объятий и встала. – Ты делаешь великое дело, Птолемей, а значит, всё сущее придёт тебе на помощь. Увидишь, идя за Авестой с глубокой верой в праведность пути: она сама даст тебе знак, где и как её найти. Запомни, второй экземпляр книги исполнен не на шкурах. Валтасар не знает точно, но слышал, что его писали или на деревянных, или на золотых пластинах. О месте её нахождения известно дарийскому сатрапу Бактрии Бессу. Ты с ним знаком заочно, он возглавлял бактрийскую конницу в битве при Гавгамелах. В мире жили трое хранителей Священного Писания; они же и последние носители языка, на коем оно написано. Одним был Валтасар, двоих других звали Мельхиором и Каспаром. У них есть несколько имён, но именно эти всегда передаются по наследству одному из их потомков. Хранители должны пронести сакральные знания о времени прихода Мессии через века и в момент Его рождения найти нового пророка, принести ему дары, тем самым передать факел истинной веры.

– Время прихода, оно тоже указано в Авесте? – уточнил Птолемей.

– Да. Там названо время появления ещё двух великих пророков и время рождения третьего – последнего. С его приходом все мёртвые воскреснут и предстанут перед Богом. После чего души, впустившие в своё сердце Господа, окончательно с Ним сольются, а остальные прекратят своё существование навеки.

Птолемей восторженно смотрел на пламя свечи.

– … и Валтасар назвал тебе эти времена?

– Кроме явления последнего. Первый Мессия родится через триста тридцать лет. Теперь ты понимаешь, что времени не так-то много и забвение священной Авесты лишает девять людских поколений огромного источника духовных знаний. Это миллионы ещё не пришедших в мир душ, чей шанс на спасение зыбок.

– А второй? Когда придёт второй великий пророк?

– Через полтысячелетия по смерти первого. Его религия будет не менее грандиозной, чем созданная предшественником. Но глупые люди, те, кто за формами не видят содержания, сойдутся в битве за верховенство своих пророков, не понимая, что они – части ствола одного дерева, которые каждую весну удлиняют его, устремляясь к небу, а их религии – всего лишь ветки, отрастающие каждая от своей части. Ветки можно отрезать, да и со временем многие отсыхают сами и отпадают, и дерево не сильно замечает это. Но без чудовищных последствий нельзя отрезать часть ствола – погибнет дерево или замрёт в своём росте, оставшись духовным карликом. Исключение из этого процесса сакральных знаний Авесты исказит естественный ход духовного развития человечества. Чуть больше чем через два тысячелетия оно, развив немыслимое количество форм, само себя поработит ими. Наступят относительный мир, достаток и покой, но будут они лишь внешними. Все знания духовного порядка окажутся во всеобщем доступе. Однако в бесчисленном потоке пустых форм, тленных прелестей ума и суетных эмоций найти их станет не легче, чем сейчас нашу Авесту. Ты представляешь, что произойдёт, когда на этом фоне в мир придёт последний Мессия? Увидев, что человечество прельщено злым духом Ангро-Майнью, что отошёл от Господа… справится ли Спаситель с ним Один, при помощи лишь жалкой кучки истинно прозревших душ? Своим перстом Бог указал нам путь, как избежать такого вот конца времён.

Произнося эти слова, Таис по-прежнему стояла обнажённой, сияя в лунном свете, и Птолемею показалось, что этот свет не отражённый, а льётся из неё. Он подошёл к подруге и, не доверяя зрению, притронулся к мерцающей коже её плеча. Его рука замерцала тоже…

– И ещё ты должен знать пророчество, о котором Александр настоял ему поведать бедного жреца буквально в начале пира. Дастур вчера мне передать его успел. Оно гласит: империя царя Азии погибнет очень быстро, почти сразу после смерти самого Александра. После этих слов Валтасар уже знал, что теперь царь расправится с ним.

Птолемей молчал. Таис испытующе смотрела ему в глаза, читая в них смятение и муки внутреннего выбора. Всё, что было услышано им за ночь, всё, что пережито и прочувствовано, он сейчас пытался уложить в голове в сколь-нибудь упорядоченном виде. Голос сердца громче и громче звучал внутри, но такой мощный разум, как у Птолемея, не позволит просто так сразу скинуть себя с хозяйского трона. Кто силой ума привык мир познавать, не давая душе развернуться, тому сложно его отодвинуть в сторону и духовным зрением проникнуть за пределы границы рациональности.

Он посмотрел в окно; ещё было темно, но горизонт уже светлел. Самая длинная и счастливая в его жизни ночь подходила к финалу.

– Теперь и ты, Таис, обязана меня дождаться. Мой довод несравним по важности с твоим, но для меня он очевиден. Я люблю тебя. А ты? – по-мальчишески просто и даже наивно спросил Птолемей.

Девушка прижалась к его груди.

– Да. Всем сердцем, разумом и телом, – прошептала она, даже не ему, а скорее себе и каким-то невидимым свидетелям. Потом посмотрела в глаза и с улыбкой добавила: – Твой довод истинно серьёзней моего, ведь выдыхая любовь, вдыхаешь в себя Бога. Я люблю тебя, мой Птолемей, – и поцеловала его крепко в губы.

Во дворе послышался шум: то приехали повозка и ещё одна кибитка, которые Птолемей заблаговременно приказал выделить для возлюбленной и её служанки.

– Пора собираться в путь, Таис. Не сто́ит гневить Александра.

Несколько солдат погрузили самый необходимый походный скарб обеих женщин. По велению девушки кибитку подвели к заднему выходу. Таис руководила загрузкой, сама закинув большой узел с какими-то тряпками на корму телеги, накрыв его овечьим одеялом. Перед тем как тронуться в путь, она попросила Птолемея, всех солдат и двух ездовых зайти в дом, где служанка накрыла небольшой стол.

– Давайте по старой критской традиции присядем перед дорогой! Выпьем по кружке вина и сопроводим этот ритуал тостом за попутный ветер и благожелательность Посейдона. – Она засмеялась: – Это морская традиция, но всё же я с Крита!

Мужчины, посмеявшись, разместились в трапезной.

– Таис, – Птолемей неожиданно встал, – мне неведомо, вернусь ли живым, но прошу сейчас, в присутствии этих свидетелей, ответить: согласна ли ты стать моей женой?

Повисла тишина.

Девушка медленно поднялась из-за стола и, не отрывая взгляда от лица друга, тихо произнесла:

– Да, я согласна.

Все повернули головы в сторону стратега.

– Тогда выпьем за дальнюю дорогу, – поднял он кружку с вином.

– И за будущую свадьбу! – воскликнул командир солдат, стряхивая крошки с рыжей бороды.

Присутствующие поддержали тост громким одобрением и принялись за трапезу. И лишь когда Птолемей своим грозным взглядом дал им понять, что обилие снеди на столе – это всего лишь дань гостеприимству, они оторвались от поедания нежнейшего ягнёнка, сыра и тёплого хлеба с вином.

– Ты проводишь меня до выезда из города? – уже на улице грустно спросила Таис, стоя у кибитки и прижимаясь к другу всем телом.

– Да. На улицах много патрулей, что ищут, может, выжившего Валтасара. Я провожу тебя за окраины Персеполя. Там ждёт верный мне отряд гетайров во главе с Некадом. Ты знакома с ним. Он знает своё дело и будет тебе защитой до самого Вавилона и Александрии. И ещё. В кибитке сундук со вторым экземпляром переведённой Авесты, решил тебе доверить этот груз – не нужно объяснять его ценность.

Никто не смел досмотреть повозки, сопровождаемые самим начальником царской охраны. Поэтому как только первые лучи солнца полыхнули на востоке, караван уже выехал из города. Остановившись по просьбе Таис у заброшенной кошары, Птолемей приказал своей охране ехать назад, а сопровождению двинуться в путь, оставив лишь повозку с погонщиком – влюблённые прощались, чужие взгляды ни к чему.

Девушка искренне разрыдалась, не в силах сдержать эмоции и чувства. Птолемей стоял, молча обняв её и нежно гладя по спине, ощущая вздрагивания от спорадических всхлипываний.

– Ну всё, не будем больше рвать сердца, – чуть успокоившись, сказала Таис. – Скачи первый и не оборачивайся. Я буду ждать тебя, мой Птолемей.

Он поцеловал её ещё раз и, уже находясь в седле, промолвил:

– Я постараюсь сделать всё, о чём мы говорили. Люблю тебя! – и, пришпорив коня, галопом поскакал на восток, постепенно растворяясь в пыли и лучах восходящего солнца.

Потеряв наездника из виду, Таис наказала погонщику не оборачиваться, так как девушке нужно по естественным делам. А сама зашла за дувал овечьей кошары.

***

«Надеюсь, ничего важного. Лишь бы не потеряли так сундук», – с невесёлой улыбкой подумал Птолемей, проезжая мимо только что оставленного дома любимой и увидев за оградой выпавший узел, набитый женским тряпьём.

Огромная македонская армия почти в 50 тысяч воинов, медленно шевеля своими щупальцами гарнизонов в Персеполе, Пасаргадах и селениях Южной Кармании, загрузилась в обозы, села в сёдла, а в большей степени просто встав на ноги и затянув лямки башмаков и сандалий (у кого были), двинула на север – в Мидию. А за неделю до этого вперёд ушли передовые отряды продромов (разведчиков) из числа лёгкой фракийской конницы, имеющей из защиты только беотийские шлемы. Сопровождали их десятки бематистов, или шагомеров, которые подсчётом шагов, необходимых для движения между привалами, определяли расстояния и места стоянок. Вместе с ними в путь двинулось и несметное блеющее, мычащее и мекающее стадо овец, быков и коз, которое ползло неторопливо, теряя строго определённое количество голов на каждой выделенной станции – это суточный провиант для идущей сзади армии. К тому же навозный след был чётким ориентиром и позволял войскам безошибочно выходить на нужные точки маршрута, даже не получив информации от продромов.

После полудня и Александр со своим штабом снялся с места. В 30 стадиях от стен персидской столицы обоз царя нагнал Птолемей с частью царской конной агемы – личной гвардии, состоящей из наиболее подготовленных и преданных гетайров. В её основе служили 400 всадников, все сыновья приближённых царя, его военачальников, сановников, выходцев из эллинской аристократии. Само слово «гетайр» означает «товарищ» (так же, как и «гетера» – «подруга»), поэтому данные воины имели особое положение и являлись своеобразным кадровым резервом армии Александра. Кроме того, в состав гвардии входила и пешая агема, состоящая из 500 столь же преданных гипаспистов – лёгких пехотинцев. Они охраняли жильё царя и всегда были рядом.

Александр, увидев позади приближающийся пыльный след, остановил коня, чтобы поприветствовать своего верного телохранителя и друга.

– Птолемей, Клит уже начал волноваться, куда это ты пропал с подчинёнными ему гетайрами. – Царь улыбнулся , сославшись на командира конной агемы просто так, ради шутки. Он прекрасно знал, чем занимался в это утро его сводный брат.

– Клиту Чёрному действительно сто́ит переживать, как минимум за лошадей. – Птолемей махнул назад, где в паре стадий в клубах серой пыли приближались 30 конников. – Они за зиму разжирели от безделья, теперь больше походят на коров. Как хорошо, что войско не видит этих элитных гетайров из царской агемы. – Соратник властителя улыбнулся, предвкушая зрелище взмыленных боевых коней, уставших до полусмерти всего за 15 минут карьера.

Отряд приближался быстро, и командир с рыжей бородой в последний момент сообразил, кто эти два всадника, что наблюдают за ними чуть в стороне от обозной колонны. Он сориентировался в направлении движения поднятой лошадьми пыли и, резко сбросив скорость, принял влево, чтобы облако прошло мимо царя.

– Подожди здесь, Александр, не нужно очернять начало похода гневом наказания. – Царский соратник, слегка ткнув шенкелями коня, подскакал к старшему отряда.

Лошадь бородатого воина, нервно семеня копытами, кружила вокруг военачальника, не в состоянии остановиться после непривычной для неё нагрузки. Птолемей что-то сказал гетайру. Тот снял с плеча плащ, окрашенный тирийским пурпуром, и, поникнув головой, повёл своих конников к авангарду, где двигался его командир, Клит Чёрный. Птолемей сначала было поскакал назад, но на полпути развернулся и направился к провинившемуся воину. Перекинувшись парой фраз, солдат воспрянул духом и вернул яркий плащ на свою спину.

Но Александр этого не видел – он наблюдал за огромным орлом, что кружился очень низко над дорогой, величественно расправив могучие крылья. Друг вернулся и тоже задрал голову. Птица действительно была необычно крупной и лениво парила вокруг всадников, постепенно снижаясь. Уже отчётливо можно было разглядеть трепещущие кончики тёмных перьев с белой окантовкой, голову орла, повёрнутую в центр круга, и необычное светлое пятно на груди.

– Смотрит на меня… Какой большой… – вымолвил испуганно царь. – Плохой знак. Лук! Быстро! – крикнул он в сторону обоза, и тут же примчался слуга с оружием и колчаном.

Александр вложил стрелу и прицелился. «Он действительно смотрит на нас», – подумал не менее испуганный и удивлённый Птолемей, но, сам не понимая почему, вдруг положил ладонь на руку Александра. Тот недоумённо повернулся, ослабив натяженье тетивы.

– Постой, Александр, не надо. Это же императорский орёл, покровитель Ахеменидов; быть может, он о чём-то нас предупреждает.

И птица словно услышала человека. Она крикнула так громко и неожиданно, что лошади аж встрепенулись. После чего, взмахнув несколько раз крыльями, полетела в сторону солнца и, развернувшись, начала степенно набирать высоту. В какой-то момент она телом своим закрыла диск светила – Птолемей оцепенел… в небе возник символ фраваши. Ему даже показалось, что царственная птица замерла в ореоле солнечной короны, расправив горделиво крылья. Орёл сделал ещё один круг и, крикнув на прощанье, уплыл в восходящих потоках тёплого воздуха на северо-восток. Настала тишина; лишь беспокойно фыркал конь, перебирая трензеля между зубами.

– Действительно, он что-то нам сказал… но что? Надо было его всё же убить. – Царь оторвал взгляд от бескрайной синевы, протёр ослеплённые ярким солнцем глаза и, дёрнув поводья, поскакал за обозом.

А Птолемей ещё долго смотрел вслед улетающей птице, думая о Таис. И лишь когда орёл скрылся в голубой дали, отстегнул плечные лямки и оттянул на груди кожаный панцирь. Солнце сразу сунуло ему за пазуху свою огненно-рыжую руку, и фаравахар на хитоне вспыхнул золотом. Сначала возникли странные ощущения, словно крылатый символ обжёг кожу, но боли не было, лишь тепло, проникающее глубоко внутрь. «Наверно, солнце разогрело металлические нити вышивки», – всё объяснил мужчине его разум, и мысли вернулись к возлюбленной: «Таис, ты разрушила покой и все мои устои. Как выполнить данное тебе обещание? Как добраться до Бактрии? И Александр… Узнай он о нашем с тобою сговоре… Или рассказать всё самому? Ведь он мой друг и сводный брат». Обоз уже прилично удалился, а Птолемей всё глядел в небо, прищурившись, пытаясь разглядеть там улетающую птицу. «Нет, пока нельзя. Судьба дастура в этом смысле показательна. Царь сам скрывает от всех нас суть разговоров с первосвященником. Каков у них достигнут договор? Да и та встреча в Сивах, где царь наедине с оракулом провёл весь день… Я не узнал Александра после этого общения. Он очень изменился, но, говоря о содержании бесед, лишь усмехался льстивым признаниям его наследником Амона-Ра. Царь Азии лелеет свои замыслы и идеи, но посвящать ближайших друзей в них не спешит. Даёт мне это право сохранить наш общий с Таис план в секрете тоже? Наверно, да… по крайней мере пока, а дальше будет видно. В любом случае найти вторую Авесту нужно точно, хотя бы ради пяти насков, сгоревших во дворце, так и не дождавшись перевода Валтасаром. А что касается первых частей, то все эти размышления о Боге и пророках не лишены, конечно, смысла, но и ценность их в золотых талантах не измерить. Кто в нашей армии знает о её сакральном содержании? Архиграмм Эвмен; возможно, писари… но эти вряд ли, тем более их всех Эвмен отправил с вавилонским обозом – там ещё полно других свитков и пергаментов для перевода на греческий. Значит, варианта два: в случае успеха первую часть утаить от царя или же к этому моменту убедить его в необходимости святые тексты не губить, а также вывезти в Вавилон. Ладно, будем решать задачу по частям, по мере прояснения всех обстоятельств. Глядишь, и вправду арийский бог так всемогущ, что сам укажет путь к Авесте и вразумит, как дальше быть с ней». Орлиный крик эхом долетел до Птолемея, словно пернатый хищник согласился с его мыслью. А всадник резко ткнул шенкелями в конские бока и, ослабив уздечку, за две минуты нагнал царскую походную кибитку.

Уже через месяц македонцам почти без боя сдалась Паретакена, что на пути к Экботанам. А в первый месяц лета, не особо сопротивляясь, пала и сама неприступная крепость24. Однако на этот раз Дарий опять смог бежать в Парфию, оставив в спешке огромную персидскую казну.

Поняв, что ранее озвученная цель окончания похода достигнута лишь отчасти, Александр решил всё же сдержать своё слово. Он объявил о завершении панэллинской войны с Персией, сложил с себя полномочия стратега-автократа и расформировал союзные отряды. Всем грекам и фессалийцам полностью выплатил жалованье и даже общую «премию» в две тысячи талантов25 золота. В армии теперь остались собственно македоняне, наёмники и греки с фессалийцами, не пожелавшими возвращаться домой.

Войска расслабились – война закончена. Но Александр жаждал легитимации своей власти путём её официальной передачи и отречения Дария от трона в его пользу. Он понимал, что долго удержать в руках ариев с народами и племенами иных провинций будет невозможно. Для них последний Ахеменид – законный царь, а македонец лишь завоеватель, чья империя уже стала крупнейшей из всех виданных под небом.

Указанную точку зрения разделяли не все в его окружении, и в первую очередь, против неё была так называемая старая аристократия, самым влиятельным из представителей которой являлся Парменион. Военачальник и сподвижник Филиппа – отца нынешнего царя – обладал огромным авторитетом в армии, и к его мнению, безусловно, прислушивались. Он полагал, что все цели войны достигнуты, а намерение Александра пойти дальше на восток, в Парфию, – всего лишь его блажь, и продиктована она желанием личной мести гегемона поверженному персидскому царю.

Пытаясь убедить сподвижников в необходимости догнать Дария и пленить его, Александр впервые осознал, что армия даже без строптивых союзников не монолитна и его стиль управления слишком либерален.

– Как удержать империю, коль даже войско и его военачальники разрознены и каждый мнит себя стратегом? – сокрушался Александр в кругу самых доверенных друзей.

– Мы все поддерживаем тебя, наш царь! – поднялся с места Птолемей, не дожидаясь реакции Гефестиона, Лисимаха и Селевка. – Сегодня стало известно, что Дарий движется своим обозом по дороге на Дамган, что в полутора тысячах стадий отсюда на северо-восток. У нас ещё есть шанс его настичь, пока он не ушёл через Южные ворота26 в Гирканию. Там он сможет договориться со скифами, и тогда придётся иметь дело с этими степняками. Они искусные воины, и мне бы не хотелось познавать, насколько далеко бьют их луки – известно, сильно дальше наших.

Решение принято. Царь оставил «недовольного» Пармениона во главе половины своего войска в Экботанах, а сам немедля бросился вдогонку за Дарием.

Он мчал так быстро, что лишь 60 всадников конвоя поспевали за ним; что уж говорить об остальном войске. Спустя пять дней всего в 120 стадиях от Дамгана обоз последнего Ахеменида был настигнут… Царь Дарий III ещё был жив, но, заколотый простым солдатским акинаком27, уже истёк кровью и на руках у Полистрата готовился предстать перед Ахура-Маздой.

И, как всегда, неистовый гнев Александра смог обуздать лишь Птолемей.

Он убедил, что далеко не всё потеряно, и коль прилюдная передача власти стала невозможной, то Александру просто надлежит назвать себя законным преемником власти Ахеменидов.

– Он же сказал прямо перед смертью Полистрату, что благодарен тебе за доброту к его семье, чьё благополучие ты сохранил. И главное – его слова: «Протягивая руку тебе (Полистрату), я протягиваю её Александру». Не это ли свидетельство его воли? Намного важнее твоя внутренняя уверенность в моральном праве быть законным царём Персии, нежели мнение местных вельмож. Ты должен лишь создать для них свою картину мира. Тебе надлежит стать «персом», вот и всё! А нужный смысл слов, произнесённых Дарием перед смертью, мы раструбим по всем селениям и весям.

Царь, успокоившись, недоумённо посмотрел на друга:

– Стать персом?.. Это как?

– Прими всецело их обычаи, будь уважителен к традициям и нравам. Признай и верховенство их Ахура-Мазды над всеми иными богами. Встань на их сторону, и тогда, одной ногой попирая Элладу, а второй – Персию, ты будешь для ариев своим и, значит, легитимным. Но самое важное: ты должен признать Дария Третьего великим предшественником, для чего создать вокруг него такой ореол своего уважения и почитания, чтобы самый клятый македонский враг не смог тебя бы упрекнуть в обратном.

Царь в раздумьях качал головой, словно вёл внутри немой диалог с самим собой, а потом с улыбкой посмотрел на друга.

– Что бы я делал без тебя, мой Птолемей! Не зря Пердикка и Одноглазый Антигон тебя считают книжным умником и занудой. Мы сделаем всё именно так. А заодно наведём порядок в армии, избавившись от недовольных ветеранов, чьё неподъёмное награбленное барахло так тянет их назад, под бок к их жёнам. – Он опять задумался, но через секунду, положив руку на плечо соратнику, распорядился: – Прошу тебя, возьми самых быстрых продромов и догони ушедших вперёд убийц Дария. В бой не ввязывайся. Их силы ещё велики, но выясни, кто убил его. О том, что это сделали соратники, нам рассказали пленные; но кто конкретно и зачем? Чья рука вогнала этот акинак в сердце персидского царя? – Александр протянул ножны с кинжалом другу: – Возьми его и сохрани, чтоб им же воздать убийце по заслугам.

Птолемей отобрал 20 искусных всадников и, только пришпорив лошадей, остановился. Не спускаясь с седла, он снял свой панцирь, достал из сумы чистый хитон и, взглянув на загадочный крылатый символ, надел его на себя, после чего скомандовал:

– Вперёд! – И отряд рванул с места в карьер.

Очень быстро они достигли окрестностей Дамгана, и стало ясно, что беглецы, скорее всего, минули город, оставив там засаду на возможную погоню. Птолемей отослал в стороны от дороги парные разъезды, чтобы они нашли возможные следы обхода убийцами селения, но те вернулись ни с чем. Соваться в город было бы безумием, и командир собрал продромов для своеобразного военного совета. Те однозначно высказались за необходимость обойти Дамган и продолжить преследование или найти там очевидцев движения бывшего дарийского эскорта. Птолемей внимательно выслушал мнение опытных разведчиков, сам понимая правильность таких суждений, но принять решение не спешил. Попасть в засаду при таких обстоятельствах было сущим пустяком, но и велением царя нельзя было пренебречь.

Солнце уже вышло в зенит, туго набивая светом и жаром каждую трещину в иссушенной им земле, в пыльных складках одежды воинов, в морщинах их обветренных лиц. Утренняя прохлада залезла глубоко в норы к сусликам, суркам и ядовитым гадам, сменившись на поверхности раскалённым пеклом. Лошади дышали тяжело, склонившись головами к земле и в попытках спрятаться от солнца выставив ему на обозрение свои гнедые крупы. Уже давно не выступала у них пена в углах рта от стремительного бега, да и люди перестали потеть – час, как пора бы разрешить выдать по кружке разбавленного вина солдатам и предоставить животным отдых с водопоем. Знойное марево на горизонте стёрло границу между пустынным терракотом и белёсостью небосвода. Воды у отряда на сутки, а как настроены к ним жители окрестных мест, воины знали не понаслышке: увидят силу – помогут, почуют слабость – не задумываясь убьют. Они здесь пока вражеские лазутчики, не более. Что за местность там, на востоке? Пределы ведомых эллинам территорий закончились ещё за Экботанами. Далее начинались «дикие земли», о которых достоверно известно, что где-то там, далеко за ними, лежит загадочная Индия. Севернее – Гирканское море, ограниченное Кавказом с запада, а с востока – бескрайней степью, уходящей по направлению к восходу солнца.

Командир тяжело вздохнул в раздумьях, но резкий крик из-под небесной синевы заставил всех задрать головы. Величественное безмолвие и неподвижность вечности, застывшей в виде мёртвого полупустынного ландшафта, нарушил своим клёкотом и бессуетным полётом царственный орёл.

– Разрешаю выпить по кружке вина, – распорядился Птолемей, налив себе из подвесного бурдюка воды, сильно разбавленной для дезинфекции вином, – и полведра воды коням.

Невесть откуда появившаяся птица сделала над ними круг и, крикнув ещё раз, поплыла в ослепительной лазури на запад, туда, откуда воины пришли.

Беспощадное светило словно взъелось на людей за их неуважение к его законам. Известно вроде: с полудня и до момента, пока солнце не покраснеет, переварив дневную порцию жары, сиди в тени – целее будешь. Пытаясь преподать урок невежественным всадникам Птолемея, а может приревновав его к Ахура-Мазде, Амон-Ра распалил солнечную топку так, что двое солдат свалились в обмороке с лошадей. Другие свои белые отрезы ткани накинули на верных коней и сами прятались в тени их тел, пытаясь не думать о воде.

– Уходим назад. Сегодня Зевс не благоволит нам. Если завтра будет такое же пекло, мы все рухнем так же, как они, – военачальник кивнул на солдат, коих только откачали, потратив остатки дневной нормы влаги.

Отряд повернул домой, так и не исполнив воли Александра. Лошадей уже не гнали, а шли размеренно, пока светило не утомилось. И лишь когда хозяин яви стал слепить глаза, скатившись окончательно к западу, пошли рысцой, перемежая иногда аллюр галопом.

– Смотри, стратег, – произнёс подъехавший тетрарх (командир) продромов, откинув от лица белую защитную маску, – орёл летел впереди, а сейчас кружит над тем холмом. – Солдат рукой показал в сторону бугра в трёх-четырёх стадиях правее, над которым в знойном мареве парила хищная птица.

Птолемей накинул на голову пыльную тканевую защиту. Солнце тут же дало жгучую пощёчину по истерзанным ожогами скуле и носу; мужчина сморщился, превозмогая боль.

– Орёл… Тот же?

– Да. Как только повернули назад, он охотился или над нами, или улетал чуть вперёд. Я всю дорогу наблюдаю за ним. Птицы – хорошие помощники, своим поведением могут многое рассказать. А эти степные хищники любят охотиться рядом с караванами. Верблюды и лошади спугивают разную живность, ему остаётся лишь догнать её. Да и где человек, там часто скот и мертвечина, коими тоже можно поживиться. А вон, видишь, пыль неравномерно улеглась – кто-то проехал; да и вдали, по-моему, темнеет… Да, это навоз. Ещё не иссох; вероятно, не больше пары дней здесь. Мы скакали утром правее. Предлагаю осмотреть тот бугор. Туда следы ведут, и птица явно неспроста им заинтересовалась. Вполне возможно, там источник влаги. Хотя, может, и просто падаль нашла. В любом случае как ориентир нужно описать и занести на карту – войскам же здесь ещё предстоит пройти.

«Предстоит пройти… Словно читает мои мысли, – усмехнулся про себя Птолемей. – Пока даже сам Александр об этом не думал, а он уже уверен».

Бугор оказался остатками глиняных развалин с редкими обломками былых построек, торчащими из пыли, словно гнилые зубы у столетнего старика. Ветер и солнце ещё не успели сточить их окончательно, но округлившиеся края, как признаки неизлечимой болезни, уже предопределили скорый срок полного забвения. Воин был отчасти прав: когда-то здесь плескался жизнью маленький оазис. Но, вероятно, вода ушла, а за ней и люди покинули селение.

Самым стойким сооружением являлось строение, видневшееся ещё дальше от бугра. В трёх стадиях стояли четыре невысокие колонны, одиноко прижавшиеся друг к другу посреди каменистой пустыни. Втроём подъехали к ним, оставив отряд обследовать руины самой деревни.

– Это дахм, – сказал опытный командир разведчиков, стоя между полуобвалившихся столбов, сложенных из камней. – Там, наверху, когда-то был настил, и огнепоклонники на нём оставляли тела умерших. Их иссушало солнце и склёвывали птицы, а кости падали на землю. – Он кописом выковырял из пыли белый как мел череп.

Птолемей недоумённо посмотрел на воина:

– Зачем?

– Нельзя им осквернять нечистотой четыре главные стихии: огонь, воду, землю и воздух. Но главное – огонь и землю. Поэтому усопших не хоронят и не сжигают, а вот так просто оставляют птицам и природным силам. Потом с костьми ещё что-то делают, но что, я не запомнил. – Он поддел мечом одну из них, и целый позвоночник забелел на серо-буром каменном крошеве. – Орёл тот, вероятно, старый; возможно, помнит это место как сытный стол; но явно не к нему он вёл нас. – Чёрная точка птицы виднелась вдалеке, на клыке развалины у холма.

С ещё большим удивлением и уже неподдельным уважением любознательный Птолемей уставился на смуглого и черноглазого командира лёгких гетайров:

– Как твоё имя, тетрарх? И откуда такие знания?

Воин опять открыл лицо и улыбнулся.

– Воруш. Я египтянин, учился в «доме жизни» при храме Птаха в Мемфисе. Там получил свой первый и единственный жреческий сан ами-унут – толкователя движения небесных светил. Но жречество не для меня; я жаждал знаний, а добывать их пришлось очень сложно. Мой интерес к наукам в ущерб бесчисленным обязанностям храмового служителя вызвал гнев мер-унута, и мне пришлось уйти. А с приходом Великого Александра я записался простым гетайром в его армию, надеясь с ней увидеть другие страны и народы. Прошло три года, и мои знания нашли здесь применение, теперь я командир пятидесяти продромов. – Тетрарх почтительно склонил голову.

Военачальник улыбнулся, но ничего ответить не успел: вдали раздался крик. Солдат, один из тех, что оставался у развалин селения, махал рукой, сигнализируя о какой-то находке как раз там, откуда только что грузно взлетела птица.

Уже на подъезде стало ясно, что у саманной стены находится тело. Птолемей спешился и подошёл к воинам, которые суетились рядом. Обнажённый мужчина полулежал на спине, прислонённый к столбу, а руки, раскинутые в стороны, были привязаны к прибитой перекладине. Судя по припухшему медно-красному телу и струпьям кожи, свисающим с груди, щёк, живота и бёдер, несчастный провёл на солнцепёке не меньше сегодняшнего дня.

– Он ещё жив! – воодушевился гетайр, оторвав три пальца от шеи мученика. – Отвязываем его!

Солдат ловко перерезал верёвку, а другие быстро соорудили маленький навес.

Птолемей склонился над беднягой; придерживая голову, аккуратно поднёс ко рту кружку. Еле шевеля распухшими и чёрными от крови губами, страдалец жадно начал глотать горячую воду. Отпив половину, он с трудом открыл воспалённые глаза и чуть улыбнулся, увидев спасителей с эллинскими кописами. Кожа в углах рта и на губах треснула – запёкшаяся кровь зарделась алыми прожилками.

– Я грек, – прохрипел мужчина. – Патрон – моё имя.

– Ты эллин? – удивился военачальник. – Откуда ты здесь? И кто тебя обрёк на столь жестокие муки?

В ответ бедняга еле прохрипел лишь главное для него сейчас слово:

– Воды…

Допив с трудом остатки, он попытался привстать, но обессиленно упал затылком в ладонь военачальника.

– Служил у Дария… Я командир греческого отряда, мы охраняли его, – с трудом ворочая распухшим языком, ответил Патрон. – Предупредил царя о близкой расправе, но он не послушал… И вот я здесь. – Мученик уже не улыбался, а лишь пошире открыл красные, почти безжизненные глаза, уставившись ими на кинжал, что был заткнут за пояс македонца. Солнце поднялось над руиной древней кладки, и клинок вспыхнул в его лучах, высветив у основания отчеканенный знак фаравахара. – Мой акинак не спас меня; плохим я, значит, был учеником Мельхиора, – прошептал Патрон и поднял взгляд: – Как твоё имя?

– Я Птолемей, сын Лага, стратег Александра Великого. Кто?! Кто убийца? И где он? – нетерпеливо поинтересовался Птолемей, предчувствуя грядущую кончину несчастного наёмника.

– … Сатибарзан, Набарзан и Барсаент… убийцы. Гегемоном назначен Бесс, сатрап Бактрии. – Взгляд несчастного начал мутнеть. – Акинак Мельхиора выбрал тебя, Птолемей. Теперь ты его раб. Почувствуй волю священного кинжала и исполни её, иначе умрёшь… – Обезвоживание оказалось летальным – тело обмякло, и, выдохнув в последний раз, грек испустил дух.

Солдата похоронили тут же, засыпав камнем и песком в неглубокой яме. К вбитому столбу прислонили плоский булыжник, нацарапав на нём: «Патрон, греческий солдат, свидетель убийства Дария III».

Застывшее время зашевелилось, и солнце словно быстрее покатилось к закату, по крайней мере зной начал ощутимо спадать. Но лошадей пустить даже рысью оказалось уже невозможным: сделав три-четыре тяжёлых прыжка, они вместо галопа переходили на шаг, и никакие стимулы на них не действовали. Решили коней поберечь. До заката ещё пара часов, а до лагеря 40 стадий, так что таким ходом как раз к темноте и поспеть.

Остаток дороги Птолемей и Воруш ехали рядом. Военачальник живо расспрашивал тетрарха о времени, проведённом в Мемфисе, о его учёбе и полученных знаниях, о жреческих обрядах и таинствах, об иерархии служителей храма и роли религии в жизни простого народа Египта.

– Моей обязанностью было, – рассказывал Воруш, – помогать хранителю часов исчислять искажения по звёздам и вносить правки в водяные часы клепсидры. Также мне надлежало вовремя оповещать верховного жреца о приближении срока начала храмовых ритуалов и иных предписанных священнодействий.

– И ты по звёздам можешь определять время? Может, и будущее по звёздам ты читаешь? – незлобно усмехнулся Птолемей, в глубине душе готовый услышать положительный ответ.

Воруш вздохнул и посмотрел на небо: до ночи ещё далеко, поэтому придётся объяснять «на пальцах».

– Примерно да. Могу сказать, какое время здесь и в данный момент в далёких местностях, за тысячи стадий к востоку или западу. Могу любое направление исчислить, на любую точку, хоть за тем бугром, хоть в самой Элладе или на краю земли. Могу многое… но предсказать будущее – нет. – Он улыбнулся. – Хотя уличные звездочёты и многие жрецы храмов Солнца это делают, не глядя даже в небо. – Тетрарх засмеялся, как ребёнок.

Птолемей тоже хохотнул, пленяясь остротой языка необычно образованного воина, который становился всё больше и больше ему интересен.

– Ты не веришь астрологам, а сам, по сути, являешься звездочётом?

– Я верю лишь своим глазам, ушам, уму и сердцу… и то далеко не всегда!

Громкий смех собеседников приободрил уставших воинов, плетущихся позади: значит, можно рассчитывать на благосклонность начальства и даже на хорошее вознаграждение за перенесённые сегодня муки и тяготы, коль их тетрарх так рассмешил царского вельможу.

– Луна, Солнце и почти все звёзды движутся по строгим законам. Да, порой бывают непослушные звёзды, идущие наперекор всему, но они не влияют на общую картину. Раз появившись, они пролетают небосклон и исчезают навсегда. Всё остальное предсказуемо на века и тысячелетия вперёд; для звёзд… но только не для людей. – Воруш многозначительно замолчал.

Продолжил Птолемей:

– Ну а пророки и оракулы, они, по-твоему, откуда черпают знание о грядущем?

Солдат откинул с лица защитную ткань и пристально посмотрел в глаза собеседнику, словно обдумывая, стоит ли ему высказываться по этому поводу. Птолемей тоже скинул маску, изучая лицо необычного солдата.

– Никто не знает будущего, потому что сейчас его ещё нет. Есть только миг настоящего, как точка, в виде следствий на шкале времени. Ещё есть знание прошлого и бесконечность причинно-следственных связей, тянущихся с момента сотворения мира. Пронизывая эры и эпохи, причины сходятся в настоящем, тут же превращаясь в следствия и столь же быстро, сдвинувшись на миг в прошлое, опять становясь причинами. Это закон, по которому существует явный и тварный мир. А человек кроме тварного начала содержит и духовную составляющую… Она живёт по закону воли, и своё будущее можно определять именно ей… И звёзды здесь бессильны.

– То есть оракулы и пророки лгут? – Птолемей окончательно заинтриговался столь занимательным собеседником. – Не бойся, говори как думаешь, так же как и до этого. Мне действительно интересно твоё мнение.

Воруш многозначительно кивнул, вероятно давая понять, что так и будет.

– Семь из десяти – да. Жажда наживы и власти; тщеславие, замешанное на эгоизме; честолюбие, обильно сдобренное изворотливым умом, помноженное на махровое невежество и экзальтированную психику, – всё это в основе их «дара предвидения». Двое искренне верят, одурманивая себя травами и другими способами, что им открывается будущее. Или просто заблуждаются, выдавая желаемое за действительное и прельстившись совпадениями как свидетельством своей избранности. – Тетрарх замолчал, похлопав по шее коня, который приподнял голову и навострил уши.

В ответ конь фыркнул. Командир разведчиков обернулся и показал какой-то знак своим солдатам. Двое всадников рысцой поскакали влево, а двое – вправо от собеседников.

– Надеюсь, просто шакалы вышли на вечернюю охоту, – пояснил старший продромов.

– Так, это девять; а десятый? – Птолемей огляделся вокруг – на самом деле в поисках источника тревоги лошади, но выглядело это так, словно он пытался обнаружить этого десятого предсказателя.

– Десятый? Он умудрён опытом, знаниями и одарён талантом видеть причины в прошлом, их влияние на настоящее и, соответственно, следствия, порождаемые ими в будущем. При этом чем отдалённее будущее, тем расплывчатей предсказания. Кстати, и чем больше человек порабощён своим материальным началом, которое подчиняется причинно-следственному закону, тем легче предсказать и его будущее. Но если в нём душа не загнана под спуд тварных страстей, то… как ты узнаешь его волю? Эмоции, страсти, даже мысли – всё предсказуемо. Всё, кроме велений души. Человеческая воля и воля творца – только они способны перечить закону причин и следствий.

Солнце, раскрасневшись от дневной натуги и устав жарить всадников, медленно катилось к горизонту. Воздух чуть уплотнился, охладев, и звуки стали чётче. Сквозь глухое постукивание копыт слышались редкий звон трензельного железа и необычное звучание оживающей к вечеру каменистой пустыни. Слева с прохладой принесло жуткий плач шакала. Все лошади зафыркали, тревожно вытянув шеи, и громогласное ржание коня тетрарха раскатом понеслось по каменистым холмам: возвращались четыре кобылы из его собственного гарема. Наездник не стал тянуть поводья. Жеребец к каждой подошёл и ткнулся в морду: его табун, он здесь хозяин.

– Шакалы делят что-то, – доложили вернувшиеся разведчики и направили своих кобыл в арьергард отряда.

Теперь они прикрывают тыл. Настала очередь следующих всадников быть на посылках для осмотра местности.

Минутная суета стихла, опять лишь стук копыт.

– Ну… а оракул Сивы или пророки иудеев, они, по-твоему, в числе которых?

– Не знаю, я не настолько мудр, – дипломатично ответил Воруш и, помолчав, добавил: – Есть те, кто сумел так глубоко насытить свой ум знаниями, а потом усмирить его, что их духовный взгляд способен пронзить причинно-следственную бесконечность, не следуя по цепочке, а видя её целиком и сразу. Как на барельефах храма. Но мне не встречалось таких… Может, оракул и Моисей из них, не знаю.

Появилась первая блёклая звезда, хотя солнце лишь готовилось к свиданию с горизонтом.

– Как её название? – Птолемей привлёк внимание Воруша, направив в небо перст.

– Не знаю, – опять бесхитростно и честно ответил солдат. – Возможно, Себа Джа, по-вашему Венера. Нужно дождаться других звёзд. Сейчас Земля провернётся ещё немного, Солнце скроется, и мы увидим их.

– Куда провернётся? – удивился Птолемей.

– Вокруг своей оси. – Учёный тетрарх спокойно посмотрел в глаза собеседнику. – Земля – это шар, и он вращается, сменяя тем самым день и ночь. Ось проходит примерно там, – Воруш показал пальцем в другую сторону. – Там вскоре появится небольшая звезда, рядом с Киносурой28. Она вторая в хвосте у созвездия Пса29 и светит на севере. А примерно через триста лет уже сама Киносура будет ближе всего к оси вращения Земли. В наших книгах указаны все звёзды, что были близко к данной точке последние пять тысяч лет. И совершенно несложно сейчас предсказать, какие и когда будут потом. Они ходят по кругу, сменяя друг друга каждые двадцать шесть тысяч лет. Это значит, что и сама ось слегка перемещается, а не стоит на месте. Несомненно, что подобное смещение влияет на силу и степень освещения Земли Солнцем, а это уже, в свою очередь, сказывается на температуре, дождях и ветрах в разных землях. Последние пять тысячелетий в Египте становится всё суше и суше. И можно смело говорить, что в ближайшие тысячелетия мою страну ждут засухи и голод, но это ненадолго; за двадцать шесть тысяч лет всё дважды сменится. – Воруш взглянул на Птолемея и громко засмеялся. – Но нет, я не пророк и не оракул! Я просто привёл пример владения информацией и понимания закона причинно-следственных связей. При этом, заметь, я не стал говорить о конкретных сроках и событиях, мне ведомы лишь тенденции… Хотя, назвав голод, я поступил как лживый пророк. Может, люди, наделённые волей, придумают, как выращивать зерно и без обильных дождей. И это, кстати, был пример, почему будущее всегда туманно и открывает нам лишь смутные очертания и нечёткие силуэты: человеческая воля может сломать любую связь причин и следствий. А может, люди до этого не доживут вообще, и тогда даже предсказание о засухе окажется неактуальным.

– И последний раб назовёт тебя лжецом, предсказавшим засуху, но не увидевшим конца времён! – Птолемей расхохотался вслед за собеседником.

– Точно! – поддержал его Воруш. – Поэтому я лучше буду тетрархом, чем оракулом.

Солдаты тоже заулыбались, внимая смеху командиров.

Солнце коснулось горизонта. Воздух стал необычайно прозрачным. В косых лучах замелькали яркими отблесками искры микроскопических летающих насекомых, танцующих свой танец жизни в предвкушении прохлады и росы.

– Да, это Венера, – произнёс знаток астрономии, – одна из шести странных звёзд. Они почему-то ходят по небосводу, подчиняясь каждая своему закону. И при этом не мерцают, как другие, а светят ровно. Сопоставляя их положение относительно других звёзд, как раз и можно исчислять время в масштабе суточного оборота Земли.

Птолемей задумался, а после решился:

– Воруш, ты знаком с традициями огнепоклонников. А слышал ли ты про Авесту, их святое писание?

Тетрарх посерьёзнел. Прищурившись, устремил взгляд на красное солнце.

– Слышал… читал в храмовой библиотеке об этой религии. И… многое бы отдал, чтобы ознакомиться с их знаниями о Боге.

– О боге? – в который раз за день удивился военачальник. – Мне говорили, что там немало научных знаний, в том числе по астрономии.

– Что могут значить любые знания по сравнению со знанием о Боге, если оно истинно… – отстранённо, словно уйдя в себя, высказался египтянин.

– Хм, – смутился Птолемей. – К примеру, один осведомлённый и мудрый дастур сказал как-то в беседе, что согласно Авесте Земля шарообразная. Но это ладно, Аристотель, да и ты считаешь так же… я, кстати, тоже. Но это не всё: она вращается не только вокруг своей оси, но и вокруг Солнца. И все странные звёзды тоже кружатся вокруг него, и они все летят куда-то сквозь пространство вместе с остальными бесчисленными звёздами. Представляешь?

Лошадь тетрарха встала, и Птолемей сразу не заметил этого. А когда почувствовал, что собеседника нет рядом, обернулся. Тот, затянув удила, смотрел на него открытым взглядом ребёнка, впервые увидевшего пожар.

– И действительно, это же всё объясняет… – заворожённо произнёс Воруш.

– Итак, что ты слышал об Авесте? – по-деловому повторил вопрос Птолемей, чувствуя, что собеседник выпал из канвы их разговора и сейчас думает совсем о другом.

Воин отпустил поводья. Они опять ехали вровень.

– Сейчас. Дай мне минуту, стратег, обдумать услышанное, а то потеряю очень важную мысль про циркуляцию светил и Земли. – Он безмолвно шевелил губами полминуты, а потом внезапно чуть не выкрикнул: – А Луна?! Если то, что ты сказал, – правда, как тогда движется Луна? Она же всегда в разном положении относительно Солнца, значит, Земля не крутится вокруг неё.

Военачальник улыбнулся, увидел в пытливом тетрархе себя, столь же одержимого страстью докопаться до истины и зацикленного на своих интересах. Ссылаясь на дастура, он, конечно, имел в виду переведённые первые шесть насков. Птолемей читал обработанные тексты каждую неделю и неустанно поражался дерзости изложенных там идей. Что-то было ему известно, о чём-то он догадывался или слышал это от учёных мужей как одну из версий, но многое было просто непостижимым. Размышления о бесконечном количестве шарообразных звёзд, находящихся на столь же бесконечных расстояниях, ошеломили его больше всего. Это значило, что наверху нет никакой твёрдой сферы, по которой двигаются светила. А где тогда восседает бог иудеев и зороастрийцев? И вообще… где в этом мире тогда Земля? Не значит ли это, что он, Птолемей, впрочем и как все остальные люди, всего лишь ничтожная песчинка в бескрайности мироздания, а не центр и смысл всего сущего? Такая мысль потрясла его до глубины души и пошатнула устои мировоззрения. Именно это во многом сподвигло царского соратника серьёзно задуматься об услышанном от Таис, попытаться понять её чувства и переживания от знакомства со странным и бестелесным Богом и в итоге согласиться найти Авесту втайне от Александра.

Шестой наск как раз заканчивал астрономический цикл текстов, начало которого было, вероятно, в непереведённых и уже утерянных частях писания. Поэтому как движется Луна по версии Авесты, Птолемей не знал, о чём откровенно и поведал Ворушу:

– Да откуда мне знать?! Я же не астроном. То рассказывал всего лишь зороастрийский священник, и про Луну он не говорил.

– Вот бы мне встретиться с ним… – восхищённо вымолвил тетрарх и, опомнившись, продолжил: – Про Авесту я читал в вавилонских свитках. Они упоминали, что писание очень обширно и охватывает огромный пласт человеческих знаний, изложенных там неким мудрецом Заратустрой. Но язык текстов забыт, и прочесть сейчас их никто не может. Но главное, там есть ответы о происхождении мира и сущности Бога-творца. Он лишён формы и поэтому присутствует везде одновременно, в каждой частице тварного и неявного мира. Это всё, что мне известно про Авесту. А, ещё!.. Она хранится у персидского шахиншаха. Теперь всё.

– Кстати, о шахиншахе, – сменил тему Птолемей. – Ты слышал от несчастного наёмника, кто убил Дария? Тебе знакомы их имена?

– Патрон упомянул трёх убийц. Имена я, конечно, записал. А назначенного гегемоном Бесса запомнил. Вероятно, это тот Бесс, что командовал кавалерией горцев под Гавгамелами. У них низкорослые и небыстрые лошади, но очень выносливые. Могут пройти без отдыха полтора наших дневных перехода. Да и в фураже неприхотливы. Вполне обойдутся даже этим кустарником, – он указал на небольшие кустики эфедры, затаившиеся между камнями.

Воин ошибался: лошади не едят эфедру, а вот местное население издревле готовило из неё хаому – напиток, вызывающий галлюцинации, из-за чего по невежеству наделённый священными свойствами. Подобный эффект, естественно, использовался жрецами многих религий как в Персии, так и в Индии. Зороастр, страждущий истины, конечно, видел в дурмане лишь происки злого Ангро-Майнью. Но пагубное пристрастие было широко распространено, что сыграло немаловажную роль в быстром вырождении в народе чистой веры и скатывании учения к банальному языческому огнепоклонничеству.

Тетрарх достал из притороченной к седлу сумы свиток с записями фамилий убийц, передал его Птолемею. Тот засунул папирус в свою суму, извлёк оттуда с десяток чистых листов пергамента и протянул воину:

– На, для записей. Взамен папируса. А это, – он показал кожаный чехол, – походная чернильница и перо. В благодарность о сегодняшней беседе. Ты образованный воин, Воруш, и я дам команду твоему иларху… Ты же из фракийской конницы?

– Да, стратег. Из первой илы30 продромов.

– Завтра ты будешь включён в царскую конную агему. Назовёшь своему иларху тридцать воинов, коих считаешь достойными забрать с собой. С утра послезавтра твой отряд будет подчиняться только царю и мне лично. Ты хорошо всё понял?

Согласие тетрарха заглушило громогласное ржание его жеребца, почуявшего близость лагеря. Через несколько секунд издалека донеслось ответное ржание доминантной кобылы, и все лошади как по команде, пофыркивая от радости, засеменили сначала рысью, а когда ездоки ослабили уздечки, помчались галопом в свой родной табун.

Горизонт окрасился густо-фиолетовым закатом. Небо постепенно засверкало яркими звёздами.