Романы, начатые в тот весенний день продлились недолго. С Андреем – неделю. С Сашей – два дня.

С Максом Шумиловым у нас вышел не роман, а дружба, (а срок жизни у дружбы намного дольше, чем у любви). Мы лазали по крышами, слушали прибой, болтали не о чем, наматывая километры по городу. И этот прибой с криками чаек поднял во мне давно забытую тоску по настоящей свободе и чему-то героическому, что есть внутри каждого, но надежно прячется под слоем опасений и пыли.

Макс подарил мне свои скульптуры из металла, так я впервые познакомилась с современным искусством и сразу перескочила в статус коллекционера. Бабушка тоже впервые познакомилась с современным искусством, но оказалась к нему не просто безразлична, а даже, скорее, враждебна, она сложила скульптуры в мешок и раз пять пыталась вынести на помойку. Искусство оказалось живучим, каждый раз акту ванализма что-то мешало.

Максим нашел, чем можно удивить и бабушку. Он пришел ко мне в гости со своим другом афро-американцем.

– Я смотрю, у нас теперь тут притон для негров и наркоманов, – присвистнула бабушка.

– Здравствуйте, Сима Борисовна, – поздоровался Макс. – Это Тупак, то есть Поль. Он нормальный, вы не смотрите, что он негр. Не, ну а чо? Моя бабуля тоже стреманулась вначале, а теперь они, вроде как, кореша. Докажи, Тупак?

– Ну-ка, давайте, дуйте отсюда, давайте-давайте, к ебене матери. Чтоб ноги вашей тут не было! – взорвалась бабушка.

– Сима Борисовна, вы, это, простите. Лен, пойдешь погулять?

– Нет! Лена останется дома! Валите к чертовой матери и больше не приходите! Блядоход тут устроили.

Бабушка залпом осушила баночку валерьянки и пошла звонить маме на работу.

– Жанна, – кричала она в трубку, – Лену надо срочно вывозить в лагерь, добром это не кончится! Она уже негров в дом приводит! Только что одного выгнала вместе с наркоманом этим, Шумиловым. А дальше что? Публичный дом в квартире устроит? Жанна, я это лето не переживу! Лену вывезу, а там и подохну!

– Давай, собирайся, курва! – завтра же поедем, – подвела итог бабушка, хлопая дверью.

Так вопрос о лете в городе в очередной раз решился в пользу лагеря. Бабушка сделала ставку на «Юность». Откуда ей было знать, что лагерь, куда мы так неосмотрительно бросились, спасая меня от опасных знакомств, тем летом боролся за первое место среди пионерских лагерей по Ленобласти. Знай бабушка, как высоки ставки в этой борьбе, возможно выбрала бы непритязательную «Ласточку». Когда мы приехали в «Юность», мы поняли, что на карту было поставлено многое, и начальство ни перед чем не остановится. Мы ворча присоединились к битве за первое место. Бабушка особенно тщательно вела двойную бухгалтерию, я водила детей строем даже по территории. И вроде все шло по плану, но когда руководство уже не сомневалось в победе, лагерь поразила эпидемия ветрянки. Директор Любовь Михайловна не собиралась сдаваться. Было принято решение скрывать эпидемию до последнего. Вожатым запретили сообщать о болезни родителям детей и также запретили мазать пионеров зеленкой.

Вот тут-то и зашумел в моей голове прибой, я услышала крики чаек и поняла, что не смогу оставаться в стороне, когда происходит такая несправедливость. Я решила обрабатывать детей зеленкой в одиночку. Моя единственная подруга Аня тоже услышала таинственный зов совести. Теперь мы лечили детей вдвоем. Нашим верным помощником стал охранник Виталик, он, безусловно, был влюблен в Аню, но будучи серьезно контуженным на войне в Афганистане, практически не мог говорить, тем более о своих чувствах. Но когда речь зашла о помощи, он героически ездил на станцию Вяхирево в аптеку и скупал для нас пузырьки с зеленкой.

Наш заговор, конечно, быстро раскрылся. Бабушка заламывала руки и ревела:

– Господи, за что? Я всегда знала, что ты больная. Я всегда говорила, что тебе место в дурдоме.

– Нет больше Софы, вызвать мне санитаров?

– Ничего, тебе другие люди вызовут! Будь этот лагерь трижды проклят! Будь проклята эта ветрянка! Это мое последнее лето!

Я не слушала бабушку. Я чувствовала себя непобедимой и бессмертной, казалось, меня защищают высшие силы, и это доказывало правильность выбранного мной пути.

Ветрянка пришла ко мне неожиданно. Прямо на завтраке.

– Лена, посмотри на себя! – не без удовольствия воскликнула одна из воспитательниц.

Я побежала к зеркалу. Я уже знала, что в нем увижу.

Я болела ровно месяц. Мне было хуже, чем всем инфицированным пионерам, хуже, чем Любовь Михайловне, которая очень опасалась за первое место по Ленобласти, с тех пор как по лагерю стали расползаться пятнистые зеленые дети, хуже, чем бабушке, чья внучка тем летом была ближе, чем когда-либо к увольнению.

Я сидела в своей комнате безвылазно, как узник замка Иф, и выходила только по ночам, чтобы никто не увидел мое, изуродованное ветрянкой, лицо. Единственный человек, кто меня навещал – моя верная подруга Аня, (вот уж кого действительно охраняли высшие силы), она, единственная, так и не заразилась.

Я покрывала обои песнями «Агаты Кристи», «Мумий Тролля», «Сплина» и «Нирваны». Бабушка так устала, что делала вид, что не замечает.

Я гадала по Книге Перемен «И Цзин», которую мама скопировала собственноручно на работе с настоящей Книги Перемен кришнаитки Алевтины. Мне выпадали одна за одной только самые худшие комбинации.

Я так долго болела, что научилась писать левой рукой.

Не поправляясь от ветрянки, я заболела воспалением легких. Потом выяснилось, что воспалением легких заболели и другие дети из «Юности». Любовь Михайловна снова хотела все скрыть, но дело приняло слишком серьезный оборот, многим детям требовалась настоящая госпитализация. Про нашу эпидемию, на этот раз, инфекционной пневмонии, даже написали в газете.

В общем, лагерь в то лето не увидел первого места по Ленобласти.

И благодаря этому я чувствовала, что некое подобие справедливости все же существует. Однако морской ветер и крики чаек о настоящей свободе с тех пор бушевали в моей голове намного реже.