Когда снег сошел и наступила весна, Алиса научила нас с Юлькой прогуливать по-настоящему. Мы в положенное время доходили с рюкзаками до школы, огибали ее и шли сидеть на ивах над прудом. В классах шли скучные уроки. Нам светило весеннее солнце, мы видели, как пробивается зелень и возвращаются птицы. Это стало нашим очередным секретом от всего остального человечества. Мы были членами тайного общества, настоящей стаей. Я чувствовала, что у меня день за днем крепнет новая семья. Поэтому, я не хотела, чтобы учебный год заканчивался. Летом нас всех везли на свежий воздух, и это означало расставание.

Летом того года мы с бабушкой поехали в Сосновое, в наш старый лагерь «Ласточка».

Странно, что бабушка после осенних каникул не вернулась в «Юность» с ее кирпичными корпусами, настоящими туалетами на этажах и странными душами для головы под смешным названием «биде». Возможно, бабушка решила после поджога палаты и желтухи не рисковать и выбрать что-то более простое и привычное. С экономической точки зрения ее выбор был не объясним, потому что за неделю осенних каникул в «Юности» она натаскала продуктов так, что их хватило нашей семье до нового лета. А в Сосновом за целое лето она запасала продуктов всего на неделю. Но бабушка не обсуждала с нами свои решения.

В Сосновом наш элитный дом опустел. Половина Анны Ивановны, выходящая на речку, так и стояла после ее смерти никем не занятая. Ее грозный дух словно продолжал обитать в этой части дома, и не было в лагере тех, кто отважился бы посягнуть на его территорию. В семье Томов, которые всегда жили под крышей, дети стремительно росли и больше не хотели ездить летом в лагерь. Дом старел и рассыпался, и его увяданию никто не препятствовал.

Мы с бабушкой остались в доме одни. Бабушка тщательно скрывала в целях безопасности наше одиночество. Заходя на участок, прямо от калитки, она, на всякий случай, громко разговаривала в пустоту, в доме гремела посудой и ведрами, стучала дверями и скандалила сама с собой. Дом понемногу оживал, скрипел, вздыхал и охал ночами.

Лагерь, как и наш старый дом, тоже не сдавался, не смотря на ветхость деревянных корпусов, повсеместное разрушение забора и стремительное дичание территории. Как хребет, на котором крепится вся конструкция, как последний оплот былого героически сопротивлялась времени аллея из скульптур пионеров, правда многие из них лишились своих горнов, а заодно и рук, которые их держали.

Тем летом «Ласточка» преподнесла нам всем неожиданный сюрприз.

В целях оздоровления пионеров и поднятия их спортивного духа, в лагерь каким-то чудом заманили четырех настоящих физруков, студентов института им. Лесгафта.

Эффект от их приезда можно было сравнить разве что с миссией 1993 года, когда к нам привезли слово Божье и браслетики с сердечками настоящие американцы. Других событий такого масштаба за всю историю лагеря «Ласточка» не вспоминалось. Фурор от появления в нашем лагере четырех физруков объяснялся очень просто, других мужчин старше восемнадцати, потенциально подходящих для брачных отношений, у нас отродясь не водилось. Все взрослое мужское население состояло из дяди Миши, шеф-повара, (попадавшего под категорию не только женатого, но и состоявшего в длительной котлетной связи с поваром Петькой), далее, того самого повара Петьки, (ну вы уже все про него поняли), сына бухгалтерши Елены Семеновны, с детства страдавшего ДЦП и охранника, отслужившего в Авгане, у которого практически полностью отшибло память даже на элементарные слова. Иногда появлялись очень временные грузчики из местных, (и даже они вызывали дикий ажиотаж), но быстро вылетали, так как обычно сходу попадали в какие-то страшные любовные истории, заканчивающиеся драками, поножовщиной и вендеттой на все лето между лагерем и населением поселка Сосновое.

Женское население «Ласточки» не унывало, крутило романы с цыганами и ментами из местного отделения. Но такими романами могли похвастаться только самые отчаянные и красивые.

И вот, когда тем летом, в нашем лагере появились четыре здоровых, молодых, свободных и красивых студента, которые к тому же были еще и спортсменами, все девушки от тринадцати до пятидесяти лет, обезумев от открывшихся перспектив, дружно ринулись на любовную охоту. Первую неделю четыре спортсмена держались, проводили каждое утро зарядку, ходили по территории с мячами, в свободное время бегали и подтягивались на стадионе. Еще никогда наш лагерь так не увлекался спортом, как в ту первую неделю лета. К каждой пробежке физруков присоединялось все женское население лагеря, и это получался уже массовый марафон. После пробежки пионерки, поварихи и вожатые, вытирая пот, курили у купальни, хищно поглядывая друг на друга и оценивая шансы соперниц.

Начальство не могло нарадоваться, глядя на всеобщее оздоровление и поголовное увлечение физкультурой и спортом. В недалеком будущем всем уже мерещились первые места среди лагерей Соснового по волейболу и футболу, о которых раньше даже смешно было говорить.

Однако спустя неделю, под натиском женской любви, свежего воздуха и духа вседозволенности, царившего в «Ласточке», физруки стали заметно меняться. Как и у миссии 93 года все началось с медляков на дискотеке, которые имели для нашего лагеря и всех его обитателей сакраментальное значение. Станцевав под невинную, на первый взгляд, «отель Калифорнию» спортсмены как-то незаметно начали выпивать, покуривать и целоваться в кустах с пионерками. А потом, не прошло и пары дней, как они по утрам перестали выходить на пробежку и обливаться холодной водой, по причине того, что, попросту, спали до обеда.

Женское население выдохнуло с облегчением, больше не надо было выходить ни свет, ни заря в боевом раскрасе на бессмысленный и беспощадный марафон с неясным призом в финале.

Начальство на первых порах закрывало глаза на отсутствие наших спортсменов на завтраке. Никто по сути дела не ожидал от них такой физкультурной прыти, какую они продемонстрировали в первую неделю. Спортивный пыл в нашем лагере резко спал, и всех разом немного отпустило.

Дальше физруки постепенно перестали бриться, мыться и переодеваться и запили уже всерьез. Мячи, с которыми их раньше видели, как с неизменным атрибутом, были заброшены так далеко, что даже самые пытливые пионеры не могли их отыскать.

Женское население яростно набросилось на потерявших бдительность спортсменов. Начались бесконечные романы. Весь лагерь охватил любовный пожар. Никто уже с точностью не мог отследить, кто с кем встречается. Пары создавались и рушились по несколько раз на дню. Некоторая ясность наступала на дискотеке, последний медляк подводил итоги очередного дня. А на завтра все повторялось уже с новыми искательницами личного счастья.

Начальство перестало заходить на дискотеки в клуб, танцы, объятия и поцелуи становились с каждым днем все откровеннее.

Мне по странному стечению обстоятельств тоже досталось целых двенадцать минут счастья. Два дня подряд на последний медляк «Отель Калифорния» меня приглашал Егор, самый молодой и самый красивый физрук. Глядя в его бездонные черные глаза, я поплыла, как все женское население лагеря. И прожила в этом поплывшем состоянии целых два счастливых дня. После второго медляка Егор проводил меня до нашего элитного дома за территорией. Ровно сто пар ненавидящих женских глаз и пионеры без горнов смотрели нам вслед. С чего я удостоилась такой чести было совершенно не понятно. Но уже в свои шестнадцать лет я не верила в счастье и не строила никаких планов, и, как выяснилось, совершенно не напрасно.

На третий день, видимо сильно впечатленная нашим публичным походом за территорию, на Егора сделала серьезный приворот кровью одна вожатая. Об этом все узнали сразу с утра, и обсудили на завтраке, потому что новости разносились в нашем лагере со скоростью молнии, той самой, что регулярно била по домам и людям в Сосновом и сжигала все без сожаления. Вот так и с нашим романом, еще вчера провожал меня до дома, а с утра уже съел кашу с чьей-то кровью, и все, что даже не успело начаться уже оказалось сожжено дотла.

Три друга физрука, так бесславно лишившись своего товарища, с горя запили, отложив на время романы, и допились ночью четвертого дня до белой горячки. Ходили слухи, что деревянные корпуса нашего лагеря стояли на бывшем кладбище. Потому они и горели, и потому, всем детям и взрослым в этих корпусах снились бесконечные кошмары. Так вот, допившись до полностью измененного состояния сознания, наши спортсмены подтвердили, что кладбище точно было, потому что, они лично своими глазами видели в мельчайших деталях всех его обитателей. Не желая так просто сдаваться, они вооружились вилками (ножи у нас в столовой не держали) и забились в одну кровать втроем под одеяло, и так продержались до утра, обороняясь от армии неживых. На завтрак никто из четырех физруков не пришел. Егора обнаружили в кровати у той самой вожатой, которая якобы сделала на него приворот. А три оставшихся друга так и встретили утро под одеялом, с вилками в руках и батареей из пустых бутылок вокруг кровати.

После этого начальство наконец решило, что пора принимать меры. Меры оказались сугубо экономического характера. Вынесли решение не выплачивать физрукам зарплату до конца лета, так надеялись победить одновременно и алкоголизм, и неуемную любовь к женскому полу. Но, ставка оказалась не верной. Наше начальство недооценило женщин. Те, как всегда вопреки всему, вошли в положение и продолжили обеспечивать физруков и алкоголем, и любовью. Потому что, настоящая любовь не знает корысти, и никакие преграды ей – не помеха.

На память, в последний день лета, мы с подругой Наташей сделали с физруками общее фото. Его я бережно убрала в чемодан со своими вещами. Никакими контактами мы, конечно же, не обменивались, и это было хорошо и правильно.

Лето и город не имели права пересекаться, ибо это были разные вселенные. При их пересечении могло случиться все, что угодно, вплоть до конца света.