Осенью, накануне моего дня рождения, к нам зашла Маринкина мама, тётя Света. Марина сильно болела, и ее мама хотела взять школьные тетрадки, чтобы она их переписала. Мы с Белкиной обычно ездили вместе в бассейн, и тетя Света застала меня как раз с рюкзаком. Я выходила из дома.

– В бассейн пойдешь? – спросила она.

– Да, – наивно ответила я.

– А Марина все болеет, не знаю, когда она с тобой снова будет плавать.

Тетя Света ушла, мама с бабушкой переглянулись недобро.

– Сглазит, как пить дать, – сказала мама.

– Глаз у нее плохой, – подтвердила бабушка. – Чтоб она подохла, ребенку такое сказать! Какая завистливая!

Беда не заставила себя долго ждать. Без приключений сходив в бассейн, я вернулась домой, а на следующий день у меня заболела правая нога. Болело не сильно, просто что-то мешало в колене. Так как у меня все время что-то болело, я не обратила особого внимания.

Но через два дня, в субботу утром, я проснулась, а колено у меня стало размером с голову годовалого ребенка и вообще не сгибалось.

Мы побежали, точнее поползли в травму, ту, которая находилась около отделения милиции прямо в парке.

Там стояла очередь человек из сорока. Бурная ночь с пятницы на субботу. Драки, поножовщина, переломы, разбитые головы и носы. Когда дошла моя очередь, врач без всяких сантиментов всадила мне в колено пару уколов. Одним уколом она откачала двести миллилитров жидкости, которую также без сантиментов вылила в раковину, а вторым – вколола какую-то неизвестную субстанцию.

– Вам надо к хирургу, – сказала она.

И озвучила диагноз: «С ногой что-то не то».

На следующий день у меня поднялась температура, и ноге стало еще хуже.

Бабушка предложила сделать компресс из мочи. Так как, это было единственное реальное предложение, мы соорудили этот компресс. Бабушка тоже примотала себе такие компрессы на оба колена, за компанию. Весь дом запах общественным туалетом. Папа ходил и плевался.

– Белкина-мать сглазила, – шипела бабушка. – Сто раз пусть к ней это вернётся!

Но зло уже пришло. Теперь надо было решать проблему.

И начались мои хождения по мукам. Терапевты, хирурги, ортопеды, ревматологи, кардиологи. Из меня литрами качали кровь на анализы, каждый врач находил новую болезнь и выписывал лекарства. Так у меня обнаружились пролакс митрального клапана, ревматизм, артрит и артроз. И все это требовало лечения. Лекарства стоили бешеных денег. Бабушка смотрела на рецепты и выкидывала. Предлагали положить меня в больницу. Бабушка отказалась и от этого предложения.

Шли месяцы. Каждый день – новые врачи, новая надежда и разочарование. Я не ходила в школу, делала дома уроки и писала контрольные. Вначале девчонки звонили мне часто, потом – все реже. Желания общаться у меня тоже не было. Чаще других звонила Яночка, или узнать ответы и решения, или доложить, что в школе дискотека, сообщить, что она на нее наденет, и кого на этот раз собирается очаровывать. Она по-прежнему называла это словом «очаровывать» словно жила в Серебряном веке.

Ногу мне велели разместить в лонгет, чтобы дать ей полный покой. Лонгет, как и любой покой, стоил денег. Денег у нас не было, поэтому, мы приспособили вместо лонгета дощечку для выжигания с нарисованным мной Микки Маусом. Этого Микки Мауса мы примотали эластичным бинтом. Теперь они были связаны со мной на вечно: бинт, Микки Маус, доска и негнущаяся нога.

Новый год не принёс ничего нового. Желание я впервые не загадывала. Все без толку. Мне почему-то безумно захотелось надеть туфли на каблуках. Это казалось особенно абсурдным, учитывая мою доску и неоправданный риск для ноги. Туфли я купила на стипендию в начале года, чтобы ходить на дискотеки, и так ни разу и не сходила. И вот, я все-таки влезла в эти туфли и сидела в них под ругань родителей. А всю ночь у соседей играла одна и та же песня, причем застрявшая на словах: «И поверженный в бою, я воскресну и спою».14 Кто ее пел, я не знала, но бесконечный повтор этих слов сводил меня с ума. И мне было никуда не деться от этих соседей, этого Нового года, этого дома, этой песни, все повторялось как в кошмаре, из которого я не могла сбежать.

А потом снова продолжились мои поездки в поликлинику. Каждый день, как на работу, уже без всякой надежды. Залезть в трамвай с негнущейся ногой у меня получалось иногда только с третьего раза. В другие разы меня просто выпихивали.

«А бабушка всю жизнь с такими ногами, – думала я. – С артрозом. Теперь понятно, почему она говорит о смерти, как об избавлении».

Я и сама стала впервые думать о смерти без страха. И поглядывала в окно седьмого этажа, примеряя, смогу ли. Но тополя под окнами, в которых обитали невидимые совы и застревали летевшие сверху пакеты с мусором, закиданный этим же мусором козырек подъезда, скамейка внизу, всегда занятая то алкашами, то бомжами, то наркоманами, то бабками, то всеми вместе, – не те это были декорации для последнего полета. И я каждый раз не решалась.

Однажды, в один из таких дней, когда я подумывала выйти мне из этого окна или нет, я случайно взяла бабушкину кружку с чаем и машинально хлебнула, глядя в окно.

Бабушкин чай был напитком особым. В нем уживалось, в зависимости от времени суток, от трех до восьми пакетиков чая. С утра плавало меньше пакетиков, в течении дня пакетики прибывали. Сахар тоже прибывал постепенно, начиная с пары ложек и заканчивая пятью-шестью к вечеру. Также кружка время от времени заполнялась недостающим кипятком. На черной бездонной поверхности чая принимали причудливые формы нефтяные разводы, в чашке всегда стояла черная погнутая серебряная ложка.

Так вот, я основательно хлебнула волшебного напитка. Сердце мое забилось сильно и часто, в голове зашумело. Нога, поликлиника, окно, тополя с мусорными пакетами на ветвях, козырек в помоях, бомжи на скамейке, асфальт, все вдруг отступило, отпустило меня и почти сразу перестало существовать. Я слышала в ушах удары своего живого сердца, чувствовала во рту вкус сахара и черной густой жидкости. Я была жива и чувствовала эту жизнь всем телом. И больше ничего, кроме этой живой мерцающей секунды, не было.

А назавтра случилось чудо.

Мой хирург заболел, и я попала к новому, на замене. Это оказался скромный, чуть сгорбленный очкарик, с густой рыжеватой бородой, по фамилии Сорокин. Он внимательно осмотрел мою ногу, полистал без интереса карточку толщиной с «Войну и Мир», едва притронулся к снимкам и анализам.

– Снимайте-ка этот лонгет, – сказал он мне на "вы". – И начинайте делать зарядку. У вас уже нога окостенела, еще немного, и мы не восстановим ее функции.

– Моя нога вообще не сгибается, – сказала я.

– К лету вы должны приседать сто раз. Жду вас через неделю.

Не знаю, почему, но мы ему поверили. Нам больше некому было верить, а без веры у меня оставалось только окно с тополями. И я начала приседать. Через страшную боль. Постепенно. И выкинула в это самое окно ненавистную доску с Микки Маусом. А заодно выкинула прибор для выжигания, и все остальные тридцать досочек с мишками и цветочками.

– А ноги станут одинаковыми? – спрашивала я доктора.

– Наша задача, чтобы вы не хромали. Одинаковых ног в природе вообще не существует. Придет лето, начнете зарывать ногу в песочек, приседать станете уже сто раз к тому моменту, а в сентябре обо всем забудете, – успокаивал Сорокин.

И вы не поверите, тем летом я действительно приседала сто раз в день и зарывала ногу в песочек. Болезнь отступила. Я шла без деревяшки с Микки Маусом, практически не хромала и не чувствовала боли. Под ногами, вокруг, надо мной раскинулось Сосновое, его лес, его песок, его небо, его дожди, его бесконечная Красная река. Они утешали, обнимали, оплакивали.

Этот страшный, вязкий год потихоньку уходил в прошлое.