Даже от Лены я такого не ожидала, – бабушка хлопала себя по бокам. – Даже от этого ацелохеса.10

Бабушка гремела посудой.

Я снова всех удивила.

В начале учебного года вдруг впервые выдали стипендию отличникам. Точнее, единственной отличнице в школе, – мне. Я держала в руках свои первые сто рублей.

Почему-то, страшно растерявшись от открывшихся перспектив, я в гордом одиночестве пошла в книжный и купила детскую Библию.

Книга была полностью цветной, на вощеной бумаге. Я еще никогда не видела таких шикарных изданий. Я осторожно проводила рукой по гладким страницам и принюхивалась. Заполняла легкие ни с чем не сравнимым запахом новой дорогой книги. На содержательную часть у меня тоже имелись большие планы. Мне с лета нужно было разобраться во всем, что я поняла из взрослой Библии, особенно подробно я хотела изучить Апокалипсис. Возможно, я что-то упустила или не так поняла.

«Ну все, Господи! – причитала бабушка, – как эти проклятые сектанты задурили ребенку голову! Чтоб они подохли все! Чтоб им пусто было! За свои деньги покупать то, что раздают бесплатно!» Тут бабушка угодила не в бровь, а в глаз, у моей книги сзади красовалась надпись «не для продажи». Видимо кто-то поживился бесплатными книгами очередной миссии и сдал партию в книжный. «Библия, конечно, к нам отношения не имеет, – примирительно выдал папа, – но книга хорошая, красочная. Как сборник сказок можно почитать». Папа уважал все книги, даже Библию. И втайне, наверное, радовался, что я купила не одежду.

Я сама удивлялась своей покупке. Мне требовалось столько вещей, что я просто не представляла, с чего начать. Маринка не давала мне покоя: «Ну, что ты купила?» Любую покупку требовалось тут же предъявить, иначе, это никакая не дружба. Поэтому, я соврала, что начала копить на туфли и пообещала себе, что следующие сто рублей пойдут именно на них. В классе кроме Марины никто не обратил внимания на мою стипендию. У всех были другие проблемы.

В том году наш класс охватила эпидемия абортов. Девчонки приходили с утра зарёванными и в темных очках, Светлана Андреевна вызывала их в свой кабинет, и всякий раз ее лицо было покрыто алыми пятнами, а губы дрожали.

Мы все знали и тоже ходили на переменах, опустив головы и стараясь говорить тихо и не смеяться, выражая солидарность.

Потом пропала новенькая девочка Савичева. В школу пришла милиция и допрашивала нас всех. Доронина и Королева авторитетно выдали, что Савичева гуляла с парнями не из нашей школы, со взрослыми, причем с теми, кто ездит на тачках. Нас с Маринкой потрясло множественное число этих парней на тачках. Савичева через три дня нашлась. Оказывается, она спонтанно уехала с кем-то из кавалеров на дачу и забыла предупредить родителей. Доронина и Королева смотрели на Савичеву с презрением, в их системе ценностей такие загородные прогулки без любви, (а все почему-то сразу определили, что без любви), считались просто проституцией. Другое дело с любовью, она служила всему оправданием. Поэтому, когда пропала Савичева, мы не ходили опустив головы и не выражали солидарность. И только Светлана Андреевна все равно не могла унять дрожь в голосе и скрыть нервные красные пятна на лице.

Макс Шум нюхал клей и бензин. Его страсть к рисованию, наконец, обрела прикладное назначение. Он засунул в гелиевую ручку иголку и начал набивать себе татуировки на всех досягаемых для рисования местах. Потрясенные результатом к нему выстроились в очередь другие мальчишки. Макс расширил ассортимент своих услуг и начал прокалывать всем дырки в ушах и носах булавкой. Делалось это все в туалете на четвертом этаже, куда в жизни не совался ни один учитель из инстинкта самосохранения. Сам Макс, в итоге, весь покрылся татуировками и проколол себе оба уха в восьми местах.

От нас, прямо в середине четверти, не снеся более издевательств, сбежал химик по кличке Пердоксид Мудония, который если и был в чем-то виноват, то только в том, что каждый урок начинал с того, что «тёр свою эбонитовую палочку». Его в сущности можно было понять. Трение эбонитовой палочки стабильно заставляло наш класс отвлечься от своих дел и посмотреть на учителя, поэтому, он ежедневно использовал этот нехитрый прием.

– Такой хороший учитель, поэзию, оказывается, любил, – сказала мама, вернувшись с родительского собрания.

– Лучше бы он химию свою любил, – сказала бабушка. – Все! Амба! Остались без химика. Какой идиот пойдет в эту школу?

И снова, как в воду глядела. Нового химика нам так и не нашли до конца школы.

Физик оказался более приспособленным. Он за косячок ставил Шумилову тройки вместо двоек, и Макс стоял за него горой, как за своего кореша. Поэтому, физик задержался намного дольше химика. Макс курил с ним в туалете на четвертом этаже и тер за жизнь. Мы обходили туалет за версту снова из солидарности.

В октябре Белый дом обстреляли из танков. Вся страна следила за новостями. Мы снова лишились правительства, но это уже никого не напугало и даже не удивило. Мой папа, который так ненавидел коммунистов и так ждал демократию, похоже, разочаровался в ней. Ведь никто не предупреждал, что демократия пойдет рука об руку с капитализмом, при котором придется выживать любыми способами. Да и заграница, которую раньше от нас тщательно скрывали, оказалась, в любом случае, нам не доступна. Папа возненавидел заграницу, все иностранное и заодно всех нуворишей, продавшихся за копейки. Он сам в одиночку продолжал оставаться оплотом социализма и ходил в свое КБ за бесплатно, каждый день с восьми утра до восьми вечера. И когда расстреляли Белый дом, ему уже было совершенно безразлично, чем все это закончится.

Я же, дочитав детскую Библию, убедилась, что правильно поняла взрослый экземпляр. Признаки Судного дня я видела повсюду, и каждое происшествие в классе, и каждая новость по телевизору в очередной раз подтверждала, что Апокалипсис не просто близко, он уже идет прямо сейчас полным ходом.