На истории меня посадили с симпатичной кудрявой девочкой, ростом с первоклассницу. Все ее лицо было усыпано веселыми веснушками. Всегда, в любой ситуации она заливисто до упаду смеялась. Мою соседку по парте звали Юля Цветаева, и она мне с первого взгляда понравилась.

«Бедная девочка, – качала головой бабушка. – Сижу на скамейке, смотрю, идет Юля, разговаривает сама с собой, смеется. Села на скамеечку, достала из рюкзака трехлитровую банку и вытаскивает оттуда блинчики. И все смеется, смеется. Айяйяй, бедненькая. Как она жить такая будет?»

Трехлитровая банка с блинчиками, по размеру больше Юли, выступала у моей новой подруги неизменным школьным атрибутом. Рюкзак Юлька собирала по принципу, сначала банка с блинчиками, потом – все, что влезет. Часто тетрадки и учебники не влезали. Но это ее мало расстраивало.

Надо отметить, Юля была совершенно нормальной, она просто противопоставляла серой унылой обыденности нашей жизни и звериному оскалу нашего класса свой неисчерпаемый позитив. Класс свирепо щерился, учителя издевались, а Юлька смеялась.

Она оказалась двоечницей абсолютно по всем предметам. Вторым таким же двоечником был у нас в классе только Максим Шумилов. Остальные ученики получали скромные, не вызывающие вопросов тройки. С Юлькой история превратилась из наказания в праздник. Правда, из-за банки с блинчиками, Юля часто оказывалась на уроке без нужной тетрадки, приходилось давать мои тетрадки ей домой. Так как моя подруга постоянно ела, и во время делания уроков тоже, тетрадки она возвращала очень часто с пятнами, а один раз даже вернула тетрадку, заложенную шкуркой от колбасы. Но даже на это у меня не получалось сердиться.

Юлька, поддавшись общему любовному ажиотажу, царившему среди наших девочек, влюбилась в Максима Шумилова.

В Максе никто не узнал бы того скромного тихого мальчика, который пришел к нам домой со своей бабушкой, когда нам было по шесть лет. Он к пятому классу уже покуривал, ругался матом и тусовался во дворе, но не на детской площадке, а на прудах, у ларьков и во всяких злачных местах. На всех уроках Макс рисовал в тетрадках смерть с косой, черепа и кости и шестерки в огне, с той разницей, что теперь уже не тайно, как раньше, а вполне себе явно. Вся страна и мы с ней за пять лет проделали такой путь, что смерть, черепа, кости и прочие символы ада стали из чего-то запретного совершенно повседневными атрибутами нашей жизни. Теперь, это не требовалось держать в себе. Пришло время Макса.

Макс называл Юльку исключительно Пятачком, (тем, что из «Винни-Пуха»), и мог иногда задать ей один единственный вопрос: «Слушай, Пятачок, а почему ты, в натуре, не падаешь вперед?»

Тут маленькое отступление.

У Юльки в пятом классе, несмотря на рост первоклассницы, уже появилась настоящая грудь. Все остальные девочки, естественно, оставались плоскими, как доски, и тощими. Поэтому, конечно, Максима, на фоне его видений из ада, интересовал вполне земной вопрос, почему Юлька не падает вперед.

Юлька взахлеб смеялась.

Родители Юли работали, как и мои, инженерами. И, как моим, им тоже перестали платить зарплату. Возможно, если бы в семью приносила деньги и еду такая бабушка-добытчица, как моя, родители также продолжали бы ходить на работы бесплатно, но их бабушка оставалась обычной пенсионеркой. Она делала Юле блинчики для трехлитровой банки, но прокормить семью не могла. Юлина мама первая в семье поняла, что назад пути нет и пошла в туристический бизнес. Она открыла свою фирму и начала гонять автобусы по Европе. Поэтому, Юльке покупали не рыночную одежду, а настоящую иностранную, единственное, сильно на вырост, в основном, почему-то, взрослые мужские свитера, она носила их вместо платьев.

Юля жила за прудами, на границе с парком, рядом с Олей Незабудкиной.

Парк оккупировали наркоманы, алкаши, малолетняя шпана и, в придачу, всякого рода извращенцы. Они поделили территорию путем побоищ и обитали теперь – каждая группа строго в своей части, обычно кучкуясь вокруг малочисленных скамеек. За исключением извращенцев, те сновали везде, но опасливо, под страхом быть избитыми. Мне приходилось чуть ли не каждый день бегать в те края в гости или к Юле или к Оле. И бабушка всегда очень сокрушалась: «Добегаешься, Лена, добегаешься! Выебут тебя с сзади и спереди! Поздно будет пиздрики лить!»

Я продолжала бегать (именно бегать, не ходить) за пруды, но с паническим страхом, особенно, если бежала одна. И особенно, если в позднее время. Если я досиживала в гостях до самого вечера, меня шли встречать родители. Папу одного за пруды мама никогда бы не отпустила, поэтому, они шли вдвоем, мама снимала все украшения и не брала сумку. А обратно мы шли уже втроем и все равно боялись. Иногда мы замечали то тут, то там драки, раздавались выстрелы, мы слышали звуки бьющегося стекла. При этом, если мы с мамой шли, втянув головы и глядя только под ноги, дабы не стать свидетелями чего-то лишнего, папа озирался по сторонам, пытаясь понять, не нужна ли где-нибудь его помощь. Например, вызвать раненному скорую, или позвонить в милицию. Мама отвлекала его, как могла, но иногда не выходило, и тогда папа тащил куда-то полуживого пьяного бомжа, а тот матерился и отбивался. И шли мы уже не домой, а, например, до ближайшей травмы, которая предусмотрительно находилась у нас прямо в парке, как и отделение милиции. Однако, никакие препятствия и опасности не могли меня остановить от этих походов в гости.

«Что ты нашла в этой Юльке? – недоумевала бабушка. – Девочка хорошая, но ведь, видно же, что с приветом. Неужели нормальных нет?»

Лично мне, ответ казался очевидным, в Юльке я нашла свой потерянный смех. Когда она смеялась, (а она смеялась постоянно), все мои тревоги, все страхи, все тяжелые мрачные раздумья разлетались в стороны. Своим смехом Юлька разгоняла всякое зло, и зло за это имело на нее серьезный зуб. Но и над этим моя подруга смеялась, и этому смеху нечего было противопоставить.