Звонок Оле:

– Прикинь, четыре-четыре за сочинение ваще без ошибок.

– Офигеть!

– Да, именно!

– Чего офигеть? Опять ваши сериалы? – встряла по второй линии бабушка.

– Сима Борисовна, Лене четыре училка по русскому поставила за сочинение вообще не за что! Там даже ошибок не было!

– Антисемитка! Я ей покажу! – бабушка с грохотом бросила трубку.

– Бабушка, не надо ничего показывать. Учительница сказала, что мне надо стараться, чтоб не работать официанткой, – крикнула я, уже не в телефон.

– И блядью, чтоб не работать, – подытожила бабушка. – Тогда старайся, ладно. Не пойду пока.

Утром того дня у нас с русичкой Людмилой Михайловной Цветковой состоялся разговор:

– Ты написала не сочинение, а отписку, – сказала мне Людмила Михайловна. – Можешь лучше.

– Почему отписку? – что-то внутри меня сжалось и с грохотом обрушилось вниз.

– Лена, ты надеюсь, не официанткой мечтаешь стать, не продавщицей в ларьке?

– Эээ…нет. (Хотя не понятно, что в этом плохого, если там платят. Почему бы и нет?).

– Ну, хорошо, а то иначе и русский язык тебе совершенно не к чему. Говорить и писать на языке Шарикова вполне достаточно.

– А кто это Шариков? У нас вроде такой мальчик учился одну четверть.

– Такой мальчик, Лена, у всех учился и будет учиться. А тебе надо писать как следует. Как, Лена, ты собираешься выбиваться в люди? Ты не думала?

Вот так я впервые задумалась о русском языке, как о ключе, который сможет открыть мне дверь в другую жизнь, прекрасную как стеклянные шарики из Африки и белые дедушкины кроссовки. Может быть, я даже стану писателем. Но я быстро отмела эти мысли. Скорее всего, в лучшем случае, придется идти в ларек, это и то, если повезет.

Моим родителям, например, хронически не везло. Так и застряли во времени на своих работах, хоть там давно не платили. А мне это невезение точно передалось по наследству, как передался мне по наследству, к примеру, сколиоз. Только сколиоз был виден невооруженным глазом, а невезение, возможно, просто затаилось и готовилось проявить себя в недалеком будущем.