Тот год запомнился мне не только подозрением на СПИД, но и двумя поездками. До этого года мы с родителями ездили только в Сосновое и всегда с бабушкой. Тут родители осмелели и решились предложить бабушке отчаянный ход, они со мной поедут на девять дней в дом отдыха в Луге. Одни, без бабушки!

Бабушка опешила. Набрала воздуха. И началось.

– Вспомнили про ебеночка. Десять лет не прошло. Дом отдыха! А я тоже хочу в дом отдыха! – бабушка воинственно ударила себя в грудь, – я тоже за семдесят пять лет заслужила отдых.

– Мама, поедем с нами, – примирительно замямлила мама.

– Ага, с вами, колорадскими жуками, ебеночку вашему прислуживать, чтоб вы отдыхали! Ни за что! Езжайте-езжайте! Попробуете каково это, круглые сутки с психически больным ребенком, как я десять лет! – бабушка снова стала бить себя в грудь, заплакала и со страшным стуком хлопнула дверью.

– Мама, значит, можно? – уточнила мама.

– Отвяжись, корова! – крикнула бабушка. – Глаза б мои вас не видели! Поняла? Ни дна вам ни покрышки с вашим домом отдыха!

Благословение было получено, и родители, удивляясь своей храбрости, пошли выкупать путевку за треть цены, (только для сотрудников).

Я зашлась в восторге от предвкушения. Одни на целые девять дней! Есть заставлять никто не будет, одевайся как хочешь, делай что хочешь, (ну, или почти, что хочешь), никаких скандалов, свобода. Папа, конечно, тоже не давал мне расслабиться, но по другим поводам. На еду, одежду и сон ему было плевать, но вот к сквернословию он относился крайне отрицательно. А я в детстве этим очень грешила. Один раз даже написала на обоях слово из трех букв, и сильно за это получила.

Мы готовились к поездке с начала лета. Обсуждали тайком, что нас там ждёт. Свобода мерещилась каким-то заманчивым сказочным сном, полным приключений. И имя ему было – Луга.

Бабушка тоже иногда вспоминала о грядущей поездке, но только, когда искала повод для скандала.

– Ну что, – начинала она, – скоро будете вспоминать, как вам хорошо жилось на всем готовеньком. Первое, второе, третье, компот, все по расписанию и ни за что платить не надо. Все вспомните! Смотрите, как бы вы обратно не прибежали, пешком!

– Мама!

– Мама! Мама! Размамкалась, тьфу, корова великовозрастная, впервые в жизни без мамы решила выехать в сорок три года! А ты трусы-то умеешь себе и своему пенсионеру стирать? Или так и будешь в грязи зарастать?

– Мама!

– Тьфу, корова какая! Нет мамы, умерла мама! Что будешь делать?

После слов «умерла мама», мама начинала реветь, как по команде, и изображала сердечный приступ для убедительности. У мамы и бабушки все диалоги были за долгие совместные годы отрепетированы до автоматизма.

Беседы о смерти бабушка вела с мамой с самого детства. Мама рассказывала, что бабушка показывала ей в три года свою фотографию и спрашивала:

– Жанночка, кто это?

– Это ты, моя мама, – с готовностью говорила маленькая Жанночка.

– Нет, я не твоя мама, я взяла тебя из детдома. Я сестра твоей мамы, а мамы больше нет.

Маленькая мама при этих словах всегда начинала плакать.

В чем скрывался смысл такой беседы, я никогда не понимала. Может что-то вроде, нельзя ни к чему привыкать в этом худшем из миров, и жить надо так, как будто ты уже умер?

В общем, мы вынашивали тайные мечты о поездке, каждый свои, и вот, она настала.

Мы отправились на поезде в Лугу.

Вещей взяли мало, нам не помогала бабушка с грузовиком, рассчитывали только на свои силы, да и не хотелось шума, мы надеялись тихо и незаметно телепортироваться. Мне положили в чемодан самую нарядную юбку, единственную новую футболку и китайское платье.

Мы мчали к мечте!

Наконец, Луга, автобус до базы отдыха «Голубое озеро», проходная, нам выдают заветный ключ от номера.

Ну, и собственно, вот она – мечта. Немного не так я себе ее представляла.

Наша комната – она же номер, выглядела скорее как туалет. Стены, когда-то выкрашеные глянцевой зеленой краской, местами облезли, обнажая бетон, на полу доживал свой век старый линолеум с разошедшимися швами, к углам жались три продавленных пружинных кровати со свернутыми полосатыми матрасами сплошь в коричневых подтеках, на единственной колченогой тумбочке скучало застиранное белье серого от времени цвета. Одно окно, да и то без занавески, лишь форточка затянута марлей. Я поискала глазами дверь в туалет и душ, но не нашла. Эти излишества располагались на этаже в корпусе. Еще повезло, у других – на улице.

Не подумайте, что я привыкла к роскоши. Но в нашем элитном доме в Сосновом на стенах красовались какие-никакие обои, а под ними, если поковырять, еще обои, и так до бесконечности. И белье нам бабушка, по блату, отбирала лучшее из лучшего, и стол у нас был со скатертью, а на столе всегда стояли букеты с клумбы. Бабушка лично обдирала лагерные клумбы, и ей никто ничего не говорил. На окнах у нас приятно шелестели занавески, а под занавесками – тюль. На стенах у нас всегда висели календари в полстены с фотографиями красивых девушек, лошадей или кошек. Видимо, эти милые вещицы, которые бабушка умела извлечь практически из воздуха, и создавали уют, о котором в нашей новой комнате даже не шла речь. О том, что родители станут что-то предпринимать, чтобы наше жилище хоть чем-то стало похоже на пригодное для жизни, не стоило и мечтать. Их, в отличие от меня, абсолютно все устраивало.

Мы разложили наш небольшой гардероб в единственную тумбочку. То, что не влезло, осталось жить в чемоданах. И тут мне пришла в голову отличная идея, если мы насобираем грибов и развесим их для сушки на радиаторе, наша комната станет намного уютнее. В том, что мы добудем радиатор, я почему-то не сомневалась. Как не сомневалась и на предмет того, что мы наберем достаточно грибов, чтобы превратить эту жуткую комнатуху в уютное гнездышко. Родители удивились, что я с первых же дней прямо-таки демонстрировала одержимость сбором грибов. С учетом, что до этого, я никогда не рвалась в лес, особенно после случая с обрушившейся на меня паутиной.

Когда мы немного освоились, сходили в столовую, в туалет, осмотрели все места развлечений, а именно: стол для настольного тенниса, детскую площадку, площадку для бадминтона и волейбола, скульптурную композицию Волк и Заяц из «Ну, погоди!», мы, наконец, запланировали на завтра поход за грибами, и я успокоилась. В столовой я попросила родителей одолжить граненый стаканчик и набрала букетик из той растительности, что росла вокруг, но цветочки завяли уже по дороге к номеру, а сам стаканчик с водой не смог стоять на тумбочке, настолько она была косой и колченогой. Пришлось в украшательстве комнаты расчитывать только на грибы. «Ладно, до завтра я потерплю» – думала я.

Терпеть, к слову, пришлось многое. Туалет на этаже стал для меня кошмаром. Я сразу решила, что вообще не буду туда ходить, но продержалась полчаса и побежала в кусты. «Бабушка бы давно ведро достала», – вспоминала я свою прежнюю благополучную жизнь.

Дальше столовая: я с ужасом обнаружила, что вообще ничего не смогу есть из меню. В принципе, это чувствовалось еще на подходе, меня сбивал с ног тошнотворный запах, и все силы я тратила, чтобы меня не вырвало еще до начала приема пищи. Питание мое, в итоге, свелось к тому, что в каждый заход я съедала булочку и выпивала стакан воды. Родители не сопротивлялись. Папа вспоминал блокадный кусочек хлеба, который его мама делила на восемь частей. И посмеивался, что я сама себе устроила блокаду. Поварихи меня жалели и давали булочку, даже когда ее не полагалось давать по меню. Меня устраивал такой рацион.

Жизнь начинала казаться не такой и плохой, и я уже не так остро чувствовала, что меня обманули, подсунули что-то не то.

Даже не смотря на то, что поход за грибами не оправдал мои ожидания. Не в плане сбора грибов, грибы мы впервые в моей жизни нашли, и даже обогреватель (он же радиатор) нам дали, наша комната с грибами не стала ни на йоту лучше. За исключением того, что в ней теперь было не продохнуть от жары и от запаха сохнущих грибов. А маленькое окно, у которого открывалась только форточка, нам не сильно помогало.

На второй день шел дождь. Я сидела у окна и ждала, когда же он, наконец, закончится, чтобы мы пошли играть в бадминтон. После сбора грибов, это был еще один пункт из моей программы невероятных приключений и свободы. Но дождь все шел и шел. Я предложила папе пойти играть под дождем, но мама, с ее паническим страхом радиации, появившемся у нее после взрыва Чернобыльской АЭС, уговорила папу не идти. В 1986 году мы, по мнению мамы, уже попали под радиоактивный дождь, и мама до сих пор ждала необратимых последствий той опрометчивой прогулки. «Еще почище бабушки, – подумала я. – Одни запреты». Так мы и просидели весь день. От обиды я расплакалась. Зачем было ехать так далеко, расставаться с бабушкой и игрушками, с любимым Сосновым? Чтобы сидеть в этой пустой комнате и смотреть на мокнущую под дождем сетку? Ужасный день, как любой обычный школьный вторник, ничем не лучше. И особенно ужасно так проводить каникулы. «Ненавижу вашу Лугу», – сказала я скромно и без всякого вызова. Бабушка осталась в Сосновом, кто знает, до какого состояния я могла бы довести папу, начни я говорить все, что приходило в голову, а защитить меня было совершенно некому. И от этого делалось еще грустнее.

На завтра установилась нормальная погода, но сетка для бадминтона пользовалась небывалым спросом среди отдыхающих. Чего только через нее не кидали: и мячи, и воланы, и даже ботинки, кто, что мог. Пустовала она только в завтрак, обед и ужин, когда отдыхающие отвлекались от сетки на еду, но родители категорически отказывались опаздывать в столовую, так как в тайне считали, что еды явно не хватает на всех, и у раздачи надо стоять первыми. Поэтому, мы не сыграли в бадминтон ни разу. А играть без сетки в любом месте на территории или за ней мне не хотелось, это мы и у себя в Сосновом могли, хоть на участке. Смысл состоял именно в том, чтобы попробовать играть через сетку, потому, что сеток в Сосновом, в принципе, не наблюдалось нигде, даже на футбольных воротах.

В доме отдыха, кроме меня, отдыхали и другие дети, я даже познакомилась с одной девочкой по имени Вика. Однако наши графики не совпадали. Все дети в доме отдыха целыми днями болтались на единственной лазилке на территории. Чем были заняты их родители, помимо кидания предметов через сетку, никто не знал. Но вместе детей и родителей я вообще не видела, они даже ели порознь. Как будто нарочно избегая друг друга. Так вот, чтобы дружить с детьми, мне тоже пришлось бы болтаться с ними на территории. И хотя мы с родителями не делали ничего особенно интересного, у нас, в отличие от всех остальных, проходил особый отпуск свободы и небывалых приключений без бабушки, а сидеть на территории я могла и в нашей «Ласточке». Поэтому, в компанию детей я вливаться не стала.

По итогу, из невероятных приключений, единственное, что с нами произошло, это то, что мы все-таки промокли до нитки под дождем, заблудились в лесу и пропустили обед и дневной сон. Но такие истории регулярно случались с нами и в Сосновом, и в городе, когда мама с утра смотрела на небо и объявляла, что дождя точно не будет. У мамы с дождем всегда были особые отношения.

Так и пролетели девять дней.

На память осталось общее фото всех отдыхающих этой смены, которое сделал сотрудник «Голубого озера», и которое всем продавали при сдаче ключей.

Папа возмущался и пытался отказаться:

– Жанна, ты пойми, это же бизнес! Не надо давать им зарабатывать!

Но мама отстояла фото:

– Сеня, это – память!

Кроме памяти в виде фото, мы еще везли несколько вязанок сушеных грибов.

«Ну, – думала я, – хоть не с пустыми руками, а то и правда, какая-то бессмысленная бы вышла поездка».

На прощанье девочка Вика, с которой я познакомилась в первый день, и которую видела потом только мельком в течении девяти дней, написала мне на салфетке свой домашний номер, со словами : «Звони, когда будешь в городе».

«Видимо, тоже не хочет уезжать с пустыми руками», – догадалась я и тоже дала наш телефон.

Конечно, мы ни разу не созвонились.

По приезду в Сосновое выяснилось, что кроме грибов и фото, у нашей поездки есть еще один существенный итог. Бабушка первым делом потащила меня взвешиваться и проверяться на вши. «В такой антисанитарии жить, – возмущалась она, – в детское учреждение привезти вшей и блох, позор!»

Но, вшей и блох, на удивление не нашли, зато выявили убыток веса на целых (!) два килограмма. С тридцати обратно на двадцать восемь! Бабушка орала так, что ее было, наверное, слышно на станции, которая располагалась в двадцати минутах от лагеря.

– Два килограмма потеряла за девять дней! Будьте вы прокляты с вашей Лугой! Больными руками я выкармливала этого ебеночка, этого дистрофика , чтоб вот так за девять дней потерять два килограмма. В десять лет – двадцать восемь килограмм! Да так в войну не весили! Что скажут в школе? Кто тебя возьмет замуж, тощая уродина? Один нос торчит!

– Симочка Борисовна, пожалейте себя, – уговаривала врачиха Марина Викторовна. – Ну, двадцать восемь и двадцать восемь, сейчас наберет, еще не конец лета, зато вшей нет, я тщательно проверила.

– Вшей нет! А вшам есть нечего на этой тощей башке! Нет, Марина Викторовна, я это лето не переживу, запомните мои слова, это последнее мое лето, тут меня и похоронят!