К концу лета родители так воодушевились успехом первой поездки, что решились на вторую. Однако, эта поездка, после серьезного инцидента с моим весом, который упал на целые два килограмма, уже не могла быть настолько самостоятельной.

Нас давно звали в Минск бабушкины родственники.

У бабушки была до войны большая дружная семья. Несмотря на то, что родители рано умерли, бабушка всю жизнь поддерживала дружбу с братьями и их семьями.

Один из племянников бабушки Алик, женился на девушке по имени Рина. Рина встретила войну маленькой девочкой и всю ее провела, прячась одна в подвале, где питалась гнилой картошкой. Рина выжила, но осталась как-бы недоразвитой, то есть внешне она выглядела как обычная девушка, но родить ребенка не могла, женские органы у нее остались от голода детскими. Она долго скрывала этот факт от своего жениха Алика, боялась, что он ее бросит, но когда он уже женился на ней, рассказала.

«А я и сам не хотел детей, – сказал Алик, – так что, я даже рад, если, конечно, уместно, так выразиться».

«Так и живут только для себя, – осуждала бабушка. – Рад он! А кто ж был бы не рад! Знала бы я, что за колорадские жуки эти дети! Но обратно уже вас не запихаешь! А ты, Лена, имей ввиду, что бывает от голода!»

Вот, собственно, Алик и звал нас всех навестить их в Минске. И звал очень давно.

Ехать решили прямо перед началом школы. Бабушка в это время уже освобождалась от работы в лагере. Мне скоро исполнялось десять лет, но билет на поезд мне взяли бесплатный, как дошкольнице: «Где вы таких школьников видели? Только в блокаду!»

Поезд, другой город, богатые (а Алик и Рина позиционировались именно как богатые) родственники. Все это снова смахивало на приключение. От прошлого приключения в Луге я уже отошла, осталась только гордость, что мы с родителями справились, продержались, не загнулись от голода и грязи. Новое приключение сулило быть более безопасным, с нами, как гарант порядка, ехала бабушка.

Про Минск я знала больше, чем про родной Ленинград. Про бабушкину семью. Про то, что бабушкины родители держали до революции ателье по пошиву одежды и обуви, про то, что когда бабушке было два года, ее мама умерла от заражения крови (порезала палец и продолжала стирать и делать домашнюю работу), а когда бабушке было девять лет, умер ее отец. Но до этого он сильно болел, и ему дали второе имя. И это помогло, но только на время. Про мачеху, которая забрала бабушкино приданое своим дочкам, и выходить замуж бабушке пришлось в ночной сорочке. Про мальчика Борю, который стал ей мужем в шестнадцать лет и погиб в первый день войны. Про войну. Про трех братьев. Про Мишеньку восьми лет, которого сожгли фашисты. Про девятимесячную Мару, на которую не хватало молока. Про ключ от квартиры, на который бабушка закрыла свою дверь и ушла вместе с женами братьев и их детьми 20 июня, а 22 июня началась война. Ключ остался навсегда, а от той двери и той жизни ничего не осталось.

Мы ехали туда, в город моих кошмаров, который снился мне почти десять лет. Туда, где фашисты сжигали заживо, где в подвалах ели сырую картошку и жмых и умирали от дизентерии, самой страшной болезни, страшнее гангрены. Все ужасы войны сосредоточились для меня в одной конкретной точке на карте, в Минске. И я хотела, наконец, посмотреть в лицо этому городу.

Город, к слову, оказался вполне мирным, как будто Ленинград лет пять назад, без ларьков, наркоманов, бомжей и алкашей, без мусора и демонстраций. Стояла сухая солнечная погода. Бабушка скомандовала нам: «Нужно купить цветы!» И мы дружно пошли выбирать их у бабушек-цветочниц. Бабушка выбрала огромный букет свежайших бледно-розовых гладиолусов.

– Почем это старье? – спросила она.

– Да что вы? Они сегодня с утра срезаны, – стала оправдываться продавщица.

– Не надо мне тут, я пятьдесят лет в торговле. Им неделя минимум. Давайте пять штук за полцены? И я закрою глаза, что они завтра завянут.

Спорить с бабушкой никто не хотел.

Родители скромно отвели глаза, как будто просто проходили мимо и не знали бабушку.

«Вот бы мне такой в школу», – подумала я. Некоторые наши приходили на 1 сентября с такими букетами, и я страшно завидовала. Папа подивился букету и тому, как бабушка лихо сторговала его. Цветочный максимум моего папы – это букетик из трех гвоздик. Такую роскошь он мог позволить только на мамин день рождения, и то, на круглую дату.

– А можно я понесу? – попросила я.

Очень хотелось хоть ненадолго прикоснуться к этой красоте.

– Не удержишь! – тут же выдал папа, который никогда не верил в мои силы.

– Держи, Леночка, – подчеркнуто ласково протянула мне букет бабушка.

И папе сурово:

– Тебе жалко, что ли?

Мы двинулись наверх по лестнице из подземного перехода. Я не смотрела под ноги, только на букет ростом с меня. И, естественно, на самом выходе, я с грохотом полетела вместе с цветами, не заметив очередную ступеньку. «Сломала? Сломала? Сломала?» – склонились надо мной три встревоженных лица. Всех волновала судьба гладиолусов. Потому как, руки и ноги когда-нибудь срастутся обратно, а сломанные цветы уже не склеишь.

На счастье, я испортила при падении всего один цветок, поэтому, решили подарить Рине три гладиолуса и один – Алику. «И пусть ставят их, как хотят», – сказала бабушка.

Теперь я, прихрамывая на ушибленную ногу, несла один цветок, а бабушка – оставшиеся три.

Когда мы прибыли по заранее записанному адресу, нас встретили Алик с Риной. Объятия, неловкое вручение гладиолусов: «Не стоило, ну что вы, проходите-проходите».

Алик и Рина показались мне обычными взрослыми, такими как мои родители и их друзья. Никакие они не богатые, как мне волнительно казалось заранее, вполне себе скромные, не то, что наш дедушка Боря с женой. И Рина вполне обычная, я-то думала, что четыре года в подвале как-то отразятся на ее лице и вообще всем облике, но, как я ни вглядывалась, никаких признаков не обнаружила.

Квартира оказалась довольно большой. Много книг, есть телевизоры, я даже заметила видеомагнитофон, но все скромно, не как у дедушки Бори, напоказ. Бабушка для начала затаилась, все ждали от нее сигнала, как сложится наше знакомство, да и вообще, вся поездка. Но она, на удивление, ушла в себя. Алик открыл полный продуктов холодильник и достал оттуда тарелочку скромного овощного салата. Хотя мы усмотрели и колбасу, и фрукты, и соленья. Мы чинно посидели, я, конечно, ничего не ела, салат заранее заправили сметаной, поэтому, он стал для меня не съедобен. Бабушка постепенно начала вспоминать братьев, Володю, который вернулся с войны без ноги, (и ему пришлось потом каждый год замерять обрубок, вдруг вырастет на сантиметр, и инвалидность тогда станет не первой, а второй группы), Сему, которого сразу убили на войне, брата Леву, родителей (хорошо, что не дожили до войны), фашистов, как кричала Рахилька, когда сожгли на ее глазах Мишеньку, ключ от квартиры, которой больше нет, а ключ есть, вшей, от которых не было спасенья, траву, которую, когда ешь, потом рвет кровью, как спали на полу в школе.

Помолчали. Рина закрыла глаза рукой, судорожно всхлипнула про себя, Алик нервно встал, походил по кухне.

– Сима, не будем это вспоминать.

– А что будем, Алик? Что кроме этого вспоминать? Что у меня не дети, а колорадские жуки? Что я без мужа осталась прислугой?

Бабушка села на любимую тему, но, собственно, этого все ожидали. Родители скромно помалкивали. Папа, правда, пытался шутить, (на что никогда бы не осмелился дома). Бабушка милостиво простила ему эту вольность и скандала в тот вечер не устроила.

На следующий день мы в сопровождении родственников пошли по магазинам. Магазины у них в Минске оказались лучше, чем у нас, там хоть что-то продавалось. И, даже не знаю, чем это объяснить, то ли дефицитом у нас, то ли низкими ценами у них, то ли попыткой выглядеть щедрыми, родители почему-то проявили желание купить мне ботиночки. Такое произошло с ними впервые. Ботиночки, собственно, стояли на полке одни, стояли и ждали меня. Тридцать первый размер. Сине-красные, новенькие, кожаные. Я всунула ногу, предательски поджимают. Но разве на такую ерунду стоит обращать внимание? Папа лично проверил, есть ли запас, но я умело поджала пальцы. Родители не заподозрили неладное и купили. Я была счастлива, (ничего, что малы, разношу). Лично для меня поездка уже удалась.

Дальше мы посетили могилу безымянного солдата (там похоронены Боря и Сема) и кладбище, где похоронены бабушкины родители и братья Лева и Володя, сходили на улицу, где стоял дом, с дверью, от которой у бабушки остался ключ. Сходили на фабрику-кухню, где бабушка начала работать в девять лет, чтобы не угодить в детдом, как беспризорница, после смерти обоих родителей. Прошлись по центру. Посидели на лавочке.

Так и пролетела наша поездка.

Остался шрам на коленке, ботиночки, которые оказались малы намного сильнее, чем казалось вначале, и воспоминание о холодильнике, полном продуктов, а подали нам один салат. «Дааа…, – многозначительно покачала головой бабушка, – не таким Алика растили. У нас жадных не было, мы последним друг с другом делились. Это все Рина. Недаром у нее детей нет».

Мы все промолчали. Гнев мог запросто перекинуться на любого, кто рискнул бы подать голос.

В поезде проводница посмела поинтересоваться, когда мне исполняется семь. Не успела я сказать, как меня заранее научили, что в ноябре мне будет семь (не десять, как на самом деле) вмешалась бабушка. Ей, как раз, надо было вылить на кого-то накопленное недовольство. «Когда ей семь будет? Вы что не видите, ребенок не в себе? Вам какая разница, когда семь? Вы издеваетесь что ли? Ясно же, дошкольник, что еще надо?»

Проводница уважительно закивала и отошла. «Пристали тоже! Вас еще не хватало! Когда семь? Мне бы ваши заботы. Тьфу, будьте вы все прокляты, ни дна вам ни покрышки!»

Таким и запомнился мне Минск, город из моих снов, город моих игр, город-декорация моего детства, как будто под мирным солнечным слоем, остался тот, другой, я очень хорошо его видела, он проступал, как один пласт обоев из-под другого, более старого. Я в очередной раз убедилась, война никуда не делась из этого города, просто поглубже спряталась.