Раздавленная и оглушенная тишиной, я, впервые в жизни, поняла, что это тот удар, после которого я не встану. На моей груди лежал неподъемный камень. Меня придавило к постели с видом на ковер. И я осталась лежать. Идти было некуда.

Родителям оказалось легче, их поглотили похоронные хлопоты. Они убегали уже с утра. Я лежала в пустой квартире, в которой сквозь пыль плясали солнечные зайчики.

Так прошло три бесконечных дня.

А ночью на третий день ко мне пришла бабушка.

Мы встретились в бревенчатом доме. Бабушка была здорова и на ногах.

У меня сразу отлегло. Какое счастье! Все эти три дня и месяц до них – просто страшный сон.

– Я на месте, – сказала бабушка. – У меня все хорошо, меня встретили, и у меня ничего не болит.

– Бабушка, пойдем домой! – позвала я.

– Я должна остаться тут, – ответила бабушка. – Я буду помогать тебе с ребенком.

– У меня нет ребенка, бабушка, – удивилась я.

– Будет, – сказала бабушка. – Будет девочка, и я буду помогать.

После этого бабушка вышла из дома и пошла по зеленому газону к тропинке, там ее ждал мужчина, которого я никогда раньше не видела, ни в жизни, ни в ее бордовом бархатном альбоме с фотографиями. Я хотела бежать следом, но бабушка остановила меня: «Тебе сюда нельзя».

Они с мужчиной ушли. Только тут я заметила, что в бревенчатом доме нет дверей и окон. Я стала задыхаться и искать выход, но его не было. Я чувствовала, что если не выберусь – мне конец. Я вцепилась руками в бревна и просунула пальцы в щель между ними, так, в след за пальцами, я пролезла наружу. Я проснулась.

Камня на груди больше не было. Солнечные зайчики плясали на пыльных шкафах.

– Мама, – я пошла в их с папой комнату, – бабушка приходила.

Мама сидела на кровати, заспанная, помятая, несчастная и смотрела с недоверием. «Тронулась, наверное», – читалось в ее взгляде. Но на словах мама, как обычно, сдержалась и сказала не то, что думала:

– Бабушка приходила? Как хорошо. Что-нибудь говорила?

Я уже без энтузиазма передала наш разговор. Ясно было, что мама и слову не поверила.

Но моя боль прошла. Полностью. Я видела бабушку, она никуда не делась, по-прежнему рядом. Я могла жить дальше. Я не знаю, как выжила мама, с нее камень никто не снимал, но с другой стороны, бабушка учила ее безропотно и стойко таскать на себе свои камни, и с детства готовила ее к своей смерти.

Непонятно как, но про бабушкину смерть сразу все узнали. Телефон разрывался. Все приносили соболезнования. Мама со всеми разговаривала. Бабушка вырастила ее настоящим воином. В этих разговорах у мамы ни разу не дрогнул голос.

– Да, умерла. Да, не мучилась. Да, в своей постели. Да, ничего не нужно. Да, спасибо.

Позвонила и Любовь Михайловна, та самая «доченька», которая не взяла бабушку в лагерь.

– Да, умерла. Да, не мучилась. Да, в своей постели. Да, ничего не нужно. Да, спасибо.

– Жанночка…, я переживаю, она ушла с обидой. Не простила меня.

– Вы хотите, чтобы я вас простила вместо нее? – ледяным тоном спросила мама.

– Симочки Борисовны больше нет.

– Нет. И вам с этим жить. Я вас за нее простить не могу.

Мама помолчала и хотела положить трубку, но передумала.

– Кстати, Лену теперь никто не удержит рассказать про вас всю правду Вите и директору завода. Только мама ее держала. Я – не буду.

Вот теперь мама с удовлетворением положила трубку.

– Пусть живет с этим, – повторила она.

И потом мы с бабушкой увиделись снова.

Она стояла на балконе одного из наших Петербургских дворцов и махала мне рукой. Я смело шагнула в открытую дверь и с порога рухнула вниз, в бесконечность. Я падала спиной, вокруг была Вселенная, у нее не было ни конца, ни начала. Вначале я испытала леденящий ужас, но потом я сама стала бесконечностью и я ощутила, что мы есть все, и в нас есть все одновременно, ничто не умирает и ни что не рождается, все уже существует. А это пространство вокруг, тоже все целиком состоит из всего, и мы можем, если захотим, взять что-то отсюда и принести туда, в наш физический мир. И в этом не будет никакого смысла, потому что смысла, как такового, вообще нет, есть просто вечность, самодостаточная и великая. И я видела вокруг себя пустоту и звезды. То, что там внизу мы называем звездным небом, глядя на которое, мы испытываем странные чувства. Их всегда испытывала и бабушка, говоря в такие минуты, что мы все песчинки перед лицом вечности. У меня появилось ощущение, что это и есть мой настоящий дом, и что я уже на месте. Я, в любом случае, не могла подняться обратно, той двери в которую я вошла больше не было, ее поглотила пустота. Но я вдруг услышала отчаянный, дикий крик мамы. Она звала меня, и ее крик вырвал меня из сна. Я проснулась и села в кровати.

Я поймала себя на странном чувстве, как будто, у меня впервые есть шанс, не важно, нормальная я или нет, есть шанс на исполнение моей мечты, какой-то другой, настоящей, даже, если я пока о ней не подозреваю. Потому что эта мечта – она уже существует и исполняется, как и все другие варианты событий, в этом звездном небе, в котором я только что побывала. Для этого не нужно делать что-то особенное, достаточно это просто знать.

Впереди лежал абсолютно, идеально свободный день. Без каких-либо мыслей в голове, я достала из кармана обрывок объявления о поиске курьера. Я набрала телефонный номер и сразу выехала получать конверты для развозки. Мой первый и единственный, на тот день, адрес располагался на улице Добролюбова в бизнес-центре «Добролюбов».

Раньше я еще никогда не видела таких роскошных бизнес-центров. Я тут же пожалела о своем внешнем виде, на мне были резиновые шлепки, старые джинсы и растянутая футболка. Именно так по моему ощущению должен был выглядеть курьер. Я поднялась на четвертый этаж и позвонила в дверь. Холл офиса, куда я пришла, показался мне больше всей нашей квартиры. Я представилась секретарше.

– Давайте конверт, – протянула она руку, смерив меня взглядом с ног до головы, – я передам Елене Эдуардовне.

– Нет, мне сказали лично, – ответила я.

Секретарша недовольно поморщилась, поняв, что я не сдамся, и набрала номер на внутреннем телефоне.

– Елена Эдуардовна, к вам курьер. Говорит, только лично в руки.

Я ждала и радовалась ожиданию. Все вокруг меня было красиво. Как в кино, про другую жизнь, недоступную нам, как ни прыгай выше головы.

На стенах висели огромные обложки глянцевых журналов в паспорту и рамах, на стеклянном журнальном столике (размером с наш обеденный, если его разложить для гостей), тоже лежали красивые журналы. В бетонных кашпо шелестели листьями живые пальмы. Из прозрачной двери выпорхнули две элегантные девушки и исчезли в кафе напротив.

Еще когда дедушка прислал мне мои первые кроссовки, я поняла, есть в жизни что-то другое, что-то лучшее, просто не здесь и не сейчас. И я снова вспомнила это чувство, прекрасное есть, совершенно точно. Кем надо быть, чтобы тут работать? Каким сверх-человеком?

Вышла Елена Эдуардовна. Полноватая ухоженная женщина лет сорока пяти.

– Я – Елена Эдуардовна, директор издательства, – представилась она и протянула мне руку.

– Вы издаете журналы? – спросила я.

Я тут же забыла про конверт и про то, зачем я пришла. Нельзя было терять ни секунды.

– Можно мне у вас работать? – неожиданно спросила я (и зажмурилась в душе, как в самом страшном месте фильма).

Елена Эдуардовна тонко улыбнулась, одними уголками губ. Наверное, она поняла, какое впечатление произвел на меня офис и журналы, учитывая мой собственный вид, а может, у нее чудом было свободное время и хорошее настроение:

– Давайте пройдём в мой кабинет, и вы расскажете мне о себе, – предложила она.

Думаю, в тот раз бабушка осталась мною довольна.

В конце концов по бабушкиной линии у нас сплошные врачи и журналисты, все уважаемые люди.