Не знаю, бабушка, стала ли я, в итоге, нормальной.

Когда, после нашего разговора, я спустилась обратно, (если так можно выразиться), меня на следующий день взяли на работу в журнал, сначала я стала там журналисткой, а потом редактором.

И еще, я все-таки вышла замуж и родила девочку. Как ты мне и предсказала тогда, в том бревенчатом доме, из которого я еле выбралась.

Знаешь, я долго держалась, скрывала от всех, что я ненормальная, старалась казаться такой как все, даже молилась об этом. Но потом я встретила очень много разных людей, они приходили и уходили, (кто-то, правда, оставался), я смотрела фильмы, читала книги, путешествовала, иногда меняла работы, и в какой-то момент я поняла, ненормальная не только я, все странные, только каждый по-своему. Просто надо найти таких же странных, как ты сам. И когда ты их встретишь и удивишься, как вы похожи, ты поймёшь, для чего родился именно таким, и больше не захочешь быть нормальным. И я уже не хочу.

Кстати, ни один фильм не сравнится с тем «Твин Пиксом», что мы с тобой смотрели в 93 году, каждую ночь четверга и пятницы, пока он, наконец, не закончился, и мы смогли спокойно ложиться в десять вечера и спать без кошмаров, и через год-два даже перестали бояться заходить в ванную ночью и смотреть в зеркало, а вдруг там появится Боб, и снова без страха выдавливали зубную пасту.

Знаешь, я написала книгу. Я набрала ее в заметках на телефоне.

И в этой книге мы снова вместе. Мне опять шесть, а тебе – шестьдесят шесть. Я жду тебя в школе, ты еще не опаздываешь, но я уже плачу, (вдруг ты не заберёшь меня), и дышу на окно, и рисую пальцем на мокром тумане.

Ты приходишь вовремя, мои слезы высыхают, мы выходим на улицу, яркое солнце, искрится снег, мы с Антоном Петровым и его дедушкой неспешно идем мимо дома Маринки Белкиной, вы с дедушкой беседуете, а мы делаем снежки из рассыпчатого хрустящего снега, они не клеятся, и мы просто зажимаем их между ладошками в перчатках, и этим снегом я рисую у тебя на спине, как мелом, а ты не замечаешь. И спина на твоем синем пальто похожа на огромное звездное небо, бесконечную Вселенную, которую ты мне показала.

Снег медленно падает, вот уже не видно солнца за облаками, уже не ясно, где облака, а где снег, все белое, мягкое, безветренное, у тебя на щеках румянец, твой воротник из норки весь в снегу.

Сейчас мы придем домой, будем долго отряхиваться, в коридоре расползутся лужи из воды. Ты начнёшь разогревать мне суп, и мы станем смотреть черно-белый телевизор на длинных ножках, пока я буду бесконечно долго есть, на телевизоре пойдут помехи из-за снега, и ты будешь ворчать, что ничего непонятно.

Я буду спать днем крепко-крепко, а летом мы поедем в Сосновое, будут длинные тени на закате, разговоры допоздна, и мотыльки будут кружить в свете фонаря, и будет черное бездонное августовское небо со звездами, ты будешь смотреть на него и говорить, что мы все перед ним просто песчинки, и мы с тобой никогда не расстанемся.