Мама наслаждалась новой работой. Она говорила о работе с утра до вечера и краем глаза косилась на бабушку. Маме очень хотелось, чтобы бабушка похвалила ее, какая она молодец, в такое сложное время не пропала, не пошла работать торгашкой в ларек, или сторожем на овощебазу, как другие, никому не нужные тысячи кандидатов наук. Новый мир принял именно ее, маму, она стала своей, полезной. Но бабушка словно не слышала и не замечала маминых успехов.

С некоторых пор бабушка все чаще витала в других мирах. Дома ей всегда было не с кем общаться, а все бабушкины подруги обитали уже по другую сторону реки Стикс. Поэтому, вместо того, чтобы тосковать и маяться от одиночества бабушка наладила с ними прямой канал связи. За закрытой дверью своей комнаты бабушка громко беседовала с ушедшими. Ответов, правда, мы никогда не слышали, но мы были уверены, что они отвечали бабушке.

– Мина, Мина, послушай! Мы сделали, сделали мы эти пирожки с твоей рыбой. Хотя я всегда говорила и буду повторять, их любят только кошки. Черт с ними, Мина! Шестьдесят лет дружбы, войну вместе прошли. Насрать на эти пирожки.

Говорила бабушка и с братьями. При этом она всегда плакала:

– Володя, миленький мой, я не помню маму. Расскажи, какие у нее были глаза. Голубые?

Бабушка со стоном, на тяжелых как гири негнущихся ногах, топала к старому дубовому шкафу, который мама зачем-то, пока бабушка была в лагере, обклеила, как и все поверхности в квартире, декоративной пленкой цвета «темный орех». С трудом открывала ключом замок в рассохшейся дверце, доставала облезший бордовый бархатный альбом. Бабушка доставала очки, обычно она их не носила, только, когда хотела что-то рассмотреть.

– Мамочка…, – говорила она и гладила рукой мамино фото.

Это была единственная фотография бабушкиной мамы. Красивая, неулыбающаяся девушка моего возраста с тонкой талией и поразительно светлыми глазами. Фото было черно-белым и, поэтому, цвет глаз было не определить.

– Мамочка…, – бабушка гладила фото и плакала.

– Сема, какого цвета были глаза у мамы? Только это хочу узнать. Это не дает мне покоя, -бабушка всхлипывала.

– Лева, расскажи, что там? Где? Ну там, ты знаешь, там где ты, где мама, где папа, где Мишенька, где Рахилька. Что там? Лева, я так устала. Но знаешь, как это страшно уходить. В войну было не страшно. На операционном столе было не страшно, а сейчас страшно. Лева, вспомни, тебе было страшно? Ты встретил там Мишеньку? А Рахильку?

– Папа, папочка, я на тебя не сержусь, не сержусь, что ты отдал мое приданое дочкам этой ведьмы, твоей новой жены. Я не сержусь, папочка, я тебя все равно люблю. А замуж я вышла в ночной рубашке, она была белой. Я все равно была самой красивой. Папа, Борю убили. Ты разве не знал? Моего мужа Борю убили в первый день войны, ему было шестнадцать. Был человек, и нет человека.

Бабушка снова всхлипывала.

– Мама! Мама! – тихо стучала мама в дверь бабушкиной комнаты.

Она никогда сама не открыла бы ее, без бабушкиного разрешения.

– Чего тебе? – изменившимся голосом, сморкаясь, спрашивала бабушка.

– Мама, с кем ты говоришь все время?

– Не твое дело! Не доросла еще. Мне не долго осталось. Потерпи. Скоро закончатся разговоры.

– Мама, может погуляем? Ты совсем перестала выходить.

– Чего я там не видела? Снега этого вонючего? Этого мороза? Я за свою жизнь мало намерзлась? Можно я под конец посижу в тепле?

– Мама, там тепло, там весна.

– Как весна? Какой сейчас месяц? Жанна, не морочь мне голову, еб твою мать! Сейчас зима.

– Хорошо, мама.

– Не «хорошо, мама», корова ты несчастная, а зима! Господи, какое наказанье.

– Леночка, какой сейчас месяц?

– Апрель, бабушка.

– Вы сговорились что ли? Как страшно быть старой.

Бабушка снова плачет. И снова разговаривает уже не с нами.

– Яша..это правда, что ты сказал этой корове, Жанне, что ты любил только меня? Я не простила тебя, Яша. Я из-за тебя молоко потеряла, когда ты ушел, Жанне было семь месяцев, и рак груди из-за тебя получила, когда ты вернулся через восемнадцать лет. Нет, не простила. У Жанны проси прощения, у Лены. Хотя у нее за что? За кроссовки? Не простила, Яша, не проси. Я отрезала тебя на нашем единственном фото. Где это фото?

Бабушка перебирает страницы альбома и плачет, плачет, плачет.