Бабушка еще не раз переспрашивала нас, наступила ли весна. Хотя весна в том году была ранняя, уже в самом начале апреля сошел снег, и все моментально зазеленело. Бабушка не придавала значения этой зелени, зелень и зелень. Чего она там не видела? Она была не из тех, кто часами умильно смотрит на первый подснежник или мать-и-мачеху.

Главным признаком весны для бабушки являлся звонок от директора лагеря Любови Михайловны Золотухиной. Любовь Михайловна официально приглашала бабушку на должность бухгалтера-калькулятора в детский оздоровительный лагерь на предстоящий летний сезон. И начиналась настоящая весна.

Бабушка отряхивалась от зимней спячки, находила со скандалом вставную челюсть, если оттуда выпал за зиму зуб, вставляла его у протезиста, красила и стригла волосы, естественно, тоже со скандалом, (краска была не та, стрижка тоже, мама делала все назло), красила ногти и брови, приводила в порядок летнюю одежду, она каждый год становилась ей, из подлости, мала, и делала, наконец, санкнижку. Санкнижка традиционно пролегала через сакраментальный кабинет гинеколога.

– Деточка, родная, как я залезу в это кресло? Посмотрите на мои ноги! Я двадцать пять лет вдова. Что вы хотите ТАМ найти? Деточка, поставьте мне эту подпись, Бог вас отблагодарит. А у меня тут кое-что для вас к чаю. Берите, дорогая! Мужа вам хорошего и детишек здоровых. А у меня вот, внучка-инвалид, двадцать два года тащу на себе больными руками. Работаю, пока в могилу не сойду. Спасибо тебе, деточка! Спасибо, родная!

Хотя посещение гинеколога всегда проходило успешно, бабушка еще пару недель не могла успокоиться.

– Жанна, кровопийца окаянная! Сколько еще лет ты будешь заставлять мать работать? Я инвалид, Жанна! Я – ветеран войны и труда. Я тридцать лет назад уже должна была выйти на ебаную пенсию!

– Мама, тебя никто не заставляет! – кричала, переходя на плач, мама.

– Не заставляет? А деньги где брать? Ты думаешь продукты в холодильнике сами появляются? Ты когда была в магазине последний раз? Когда была на кухне? Все готовое получаете! Ты и твой пенсионер!

– Мама, хватит! – рыдала мама.

– Хватит! И я говорю, хватит! Хватит эксплуатировать мать!

– Тебя никто не эксплуатирует, мама! Не хочешь, не езди, я давно тебе говорила!

– А ебеночка вашего, Лену, где летом будешь держать? В городе? Ты свою Лену плохо знаешь. Она в любую свободную минуту или с этим Шумиловым лазает по трущобам, или с Витькой-школьником таскается по блядским клубам, или с Алиской торгует, черт знает чем. Жанна, это не кончится добром! В городе ей летом не место. Как ты не понимаешь?

– Мама, я устала!

– А я не устала? Скажи! Я тоже хочу, как твой пенсионер, Сенечка, лежать на диване, есть по часам, мерить давление и храпеть днем. Чем я хуже? Изверги! Колорадские жуки! Мать в восемдесят два года заставлять работать! Будьте вы прокляты! Вы, ваша работа, ваш сраный лагерь. Об одном прошу, когда я подохну, (я не задержусь), не выбрасывайте меня на помойку, похороните нормально. Я оставила денег.

Мама рыдала, папа хлопал единственной дверью, которая была у него в распоряжении, бабушка на законных основаниях пила корвалол.

Ну, все! Вроде проснулась! Можно начинать работать. Впереди лето.

Но этой весной определенно что-то пошло не так. За окном, как назло, уже вовсю зеленела листва, а звонка все не было. Когда делать санкнижку? Когда краситься, стричься, чинить вставную челюсть? Когда готовить одежду?

Бабушка заметно волновалась.

И звонок прозвенел.

Бабушка ждала его целую вечность и сняла трубку сразу. Но это была не Любовь Михайловна, а всего лишь бухгалтер Елена Федоровна, (та, которую мальчик-насильник схватил в столовой за попу).

Бабушка сразу потеряла к звонку интерес.

– А, Лена…

– Симочка Борисовна… Здравствуйте, Симочка Борисовна!

– Лена, что ты хочешь?

– Симочка Борисовна, я даже не знаю, с чего начать..

– Ну?!

– Любовь Михайловна..

– Что Любовь Михайловна? Лена, еж твою, не тяни!

– Она сама не смогла вам позвонить, Симочка Борисовна, готовится к сезону, вы знаете, сколько дел у директора лагеря. Просила меня позвонить вам.

– Ну, так и сказала бы сразу! – с облегчением выдохнула бабушка. А я уж думаю: «Чего тянет?» Ну, не смогла и не смогла. Санкнижку готовить?

– Симочка Борисовна….Любовь Михайловна думает, вам лучше поберечь здоровье и не ехать в этом году.

– Что? Как не ехать?

– Симочка Борисовна, вам все-таки восемьдесят два года, пожалейте себя, пожалуйста! Так для вас же будет лучше. Поймите…

– Это Люба так сказала?

– Да, Сима Борисовна.

Бабушка положила трубку.

Люба, которую она звала «доченькой». Катала коляски с ее детьми Катей и Андрюшей. А сейчас у Кати и Андрюши уже появились свои дети, но им не нужно помогать с колясками. Вела для доченьки-Любы тройную бухгалтерию и в «Ласточке», и в «Юности» и словом не обмолвилась ни одной живой душе. Эта доченька-Люба даже не позвонила. Не посчитала нужным сказать сама.

Больше не надо краситься, стричься, чинить вставную челюсть. Да и искать ее незачем. Не надо красить ногти и брови. Не надо латать одежду с прошлого лета, врать себе, что она села от стирки, нет, не села, просто бабушка опять прибавила в весе. Не надо унижаться перед гинекологом. Не надо. Ничего вообще больше не надо.

А за окном зеленела листва.

Весна неумолима, она приходит, независимо от того, готов ты к ней или нет.

Старики всегда выглядят весной инородно. Как осенний прошлогодний лист, случайно попавший на юный нежно-зеленый газон. Весной им после долгой сонной зимы еще не поверить в торжество жизни, они кутаются в старые ветхие одежды, по привычке мерзнут, не осознают, что дожили и не могут найти себе места в этой молодой бурлящей юности.

Бабушка никогда не куталась, ей всегда было жарко, и ей всегда и везде было место, но вдруг, этой весной, которая пришла раньше, чем полагалось, ее вдруг не взяли в будущее.