Как ни странно, жизнь постоянно сталкивала нас с Максом. Он, скорее, присутствовал по умолчанию, и я всегда знала, что он где-то на расстоянии вытянутой руки.

Поздней осенью мы снова готовились к очередным выборам. Политическая жизнь била таким мощным ключом, что в нее вовлекались, казалось бы, самые далекие от политики элементы. Моя одноклассница Юлька Серегина вдруг сообщила, что ее сосед ведет предвыборную кампанию одному депутату, и у нас тоже есть шанс заработать легких денег. Этот дядя Юра вообще-то работал преподавателем религиоведения в Университете и был максимально далек от политики и бизнеса. Но пришли такие времена, что все пробовали выживать по-новому.

Юлька была панком, художницей и ребенком разведенных молодых родителей. Она жила около нас в хрущевке с бабушкой и котом Димой. Юлька тоже пошла собирать подписи к дяде Юре, и это окончательно убедило меня вписаться. Я позвала с собой Максима Шумилова. После того, как меня забыли в поселке имени Тельмана и чуть не похоронили в лесу около дома кандидата в депутаты, я решила работать только с проверенным напарником. И хоть Шум потерпел первое в жизни поражение в схватке с Барнаульскими пацанами, мы жили в Питере, и тут на него по-прежнему можно было положиться. Все-таки – культурная столица.

Нам выделили точку на станции метро Парк Победы. Наша задача сводилась к тому, чтобы стеречь переносной стенд с изображением депутата и раздавать прохожим листовки с предвыборными обещаниями. Рабочий день длился восемь часов и считался оконченным, когда за нами приезжал дядя Юра на грузовике и забирал стенд. Мы договорились, что он будет платить нам за день работы пятьсот рублей.

В первый же день дядя Юра опоздал минут на тридцать. Мы каждую секунду нетерпеливо смотрели на часы, стоять восемь часов на морозе стало к концу дня уже просто невыносимо. К тому же, если бы не Макс, людской гнев при виде стенда с депутатом, на котором фото и обещания выглядели как откровенное издевательство, вылился бы все-таки наружу, и нам бы сильно досталось.

Однако, нецензурные слова и жесты замирали у людей прямо в душе, и они уныло махнув рукой, ругнувшись себе под нос, проходили мимо. Максим выглядел крайне мрачно, отработанный взгляд исподлобья, бритая голова под выцветшей бейсболкой, черная щетина, сломанный нос, крайне спортивное телосложение, все говорило о том, что соваться не стоит.

Когда приехал дядя Юра, мы с трудом его узнали. Он обзавелся депутатской кепкой, барсеткой и кожаной курткой. На профессора университета он вообще не походил. Даже не извинившись за опоздание, дядя Юра деловито шагнул к стенду. Макс угрожающе положил на стенд руку:

– Еще раз опоздаешь, – зло сказал он, – я пущу этот стенд на растопку. Понял?

И профессионально сплюнул под ноги, в миллиметре от ботинок дяди Юры.

– Лаве давай! – сурово подытожил Шум.

– А деньги только в конце недели, – судорожно сглотнул дядя Юра.

Макс снова сплюнул:

– Пошли, Лена.

Так мы отстояли неделю. Холод нарастал. Мы бегали по очереди пить чай из пластиковых стаканчиков у одного из ларьков. Это помогало буквально на пару минут, и стоило денег. Денег у нас не было.

На второй день дядя Юра приехал как по часам. Макс одобрительно хмыкнул.

На третий день Максим прихватил пачку листовок и двинулся к бомжам, которые грелись у огня, разведенного в перевернутой металлической бочке.

– Мужики, здорово! Эт вам на растопку! – он приветливо кивнул бомжам. – Мы погреемся с девушкой?

– Ну, давай, парень, – зашевелились бомжи. – Веди и девушку.

Мы пришли и притащили стенд, чтоб его случайно не украли. Бомжи предлагали сжечь стенд, но мы пока держались. Весь третий день мы провели у огня, Шум сразу нашел с бомжами общий язык, я помалкивала и слушала. Все листовки в тот день были использованы самым оптимальным образом. Дядя Юра снова приехал вовремя.

Четвертый день мы тоже грелись у бомжей. Жизнь начинала налаживаться. Я даже приободрилась и подумала, что в целом, эта работа ничем не хуже других.

Но вот в пятницу, с утра, когда мы уже уверенно двинулись к наши бомжам, выяснилось, что их разогнали менты. Сами жечь костер средь бела дня мы не решились. Мы одиноко заглядывали в окна ларьков. В одном, ближайшем к месту стоянки нашего стенда ларьке грустно глядел в окошко паренек из бывших союзных республик. По-русски он не говорил, но Максим как-то растолковал ему, что мы мерзнем. Парень гостеприимно открыл дверь.

В ларьке стоял один стул, и вплотную к нему располагалась открытая раскаленная спираль. Было жарко. Кислород отсутствовал как в космосе. Мы стояли, вытянувшись в струну у двери, по очереди, вдвоем мы не помещались. Грелись, и когда начинали чувствовать, что у нас начинается удушье, выходили на воздух и менялись. Паренек за время нашего дежурства ни проронил ни слова. Сам он переносил отсутствие воздуха как должное и сидел безвылазно в ларьке круглые сутки.

Вечером приехал дядя Юра, принял стенд.

– Где лаве? – мрачно спросил Максим.

– Вот, пожалуйста, – обиженно выдал две тысячи пятьсот дядя Юра.

– Где еще две пятьсот? – еще мрачнее спросил Максим, на скулах у него заходили желваки.

– Пятьсот за день, как договаривались!

– Нас двое! Ты че, не видишь? – рявкнул Макс.

– У меня на точку идет пятьсот рублей в день. А двое вас или трое, это вы, ребята, сами решаете.

– О, черт, – сплюнул Макс.

У меня перед глазами все поплыло. Пять дней полярного холода, чай из стаканчиков, костры, бомжи, спираль, ларек.

– Ладно, ребята, мне пора, – засуетился дядя Юра. – Если на следующей неделе надумаете выходить, в субботу позвоните.

– Вали, пока я добрый, – буркнул Максим.

Он протянул мне две пятьсот. Я отсчитала ему половину.

– На, прости, я что-то ступила, не поняла, что пятьсот – на одну точку, не на каждого. Втянула тебя.

– Не, Лена, ты чо, в натуре? Возьми себе все. Тебе ж это, на дело, а я все просру. Не надо.

Он накрыл мою руку своей рукой:

– Не надо.

Я чуть не расплакалась, от холода, благодарности, от свидетельства чего-то хорошего.

– Пошли, Максим, – сказала я и взяла его под руку.

– Валим к черту! – подтвердил Максим.