Макс тоже не терял времени даром. Бесконечной зимой, только оправившись от удара о фуру, сквозь которую он хотел пройти насквозь, Макс вдруг сел на поезд и устремился в Барнаул. Из вещей он взял с собой только паспорт. Знакомых в Барнауле у него не было, разве только духи, с которыми он рассчитывал установить на месте личный контакт. Семья Максима не волновалась, они знали, Макс уходит и приходит по графику, который известен только ему. Во время его отсутствия можно было в сотый раз покрасить стены в его комнате в белый цвет. Видимо, для того, чтобы, когда он вернётся, он мог снова нарисовать на свежих стенах старуху с косой и Веселого Роджера.

Барнаул оказался не гостеприимен. Прямо на вокзале Максима избили и раздели. Трусы и паспорт ему все же оставили, явив этим жестом снисхождение к новичку. Они не сильно грели его морозной ночью, но оставляли хоть какую-то надежду. В Питере на районе Максим лет с одиннадцати никого не боялся. Все знали, что с ним не стоило связываться. Однако в Барнауле были свои стандарты крутизны и свои авторитеты, и на их фоне Шум с проспекта Ветеранов оказался просто ботаником, который всю жизнь просидел в библиотеке. Этого Макс никак не ожидал. Ясно, что Петербург – культурная столица, но чтоб такая разница в менталитете. В одних трусах, сжимая паспорт, стуча зубами от холода, (на улице было минус двадцать), Шум сделал то же, что я, забытая в поселке имени Тельмана. Он стал стучаться в двери к добрым людям. Никто не хотел открывать окровавленному парню в трусах, сплошь покрытому татуировками. И только в одной квартире ему не отказали и впустили на ночлег. В этой квартире Максим и остался. На полгода. А летом, когда природа проснулась, и Максим окончательно пришел в себя, он прихватил свой паспорт, и как был, в футболке и трениках, снова ушел. Сел на поезд и поехал в Петербург.

Дома его встретили белоснежные стены, герань на окне, бабуля с кастрюлей супа. Никто ничего не спрашивал.

А через неделю в дверь позвонила девушка. Она, в отличие от Максима, приехала не с пустыми руками, а с чемоданом. У нее с собой тоже оказался паспорт. Его-то она и показала с порога бабуле Макса:

– Я – Маша! Жена Максима.

Бабушка молча впустила жену в дом, опять же, ни о чем не спрашивая. И жена сразу пошла в комнату мужа, где он только начал рисовать на чистых стенах смерть с косой.

– И ты прикинь, – рассказывал мне Максим, – я ведь реально на ней женился.

– Ты в нее влюбился? – спросила я.

– Да не, какое там, влюбился. Она, прикинь, просто условие мне такое поставила, если живешь у меня – женись! Ну я и женился. В ЗАГС пошли, все дела. Мне ж жить негде было, денег нет, ребра сломаны, нос сломан. Куда я пойду? Зимой к тому же.

С женой, в своей комнате в Питере, Максим не ужился и ушел, оставив недорисованную Смерть на стене. Неделю он жил у Тупака. Тупак на тот момент плотно торчал. Что очень плохо отразилось на Максе, который как раз решил завязать, а тут чуть не соскочил обратно. А потом бабуля позвонила и сказала: «Возвращайся, Максим! Маша уехала». И добавила: «А жаль, хорошая девушка».

Максим вернулся, дорисовал рисунок на одной стене и перешел на новую, начал выращивать в горшке траву и набил себе еще одну татуировку.

Когда Максим курил, закрывшись в комнате, кот Пират бился изо всех сил толстым боком в дверь, чтобы тоже понюхать дым. И бабушка, которая все понимала, сразу кричала: «Максим, кончай курить!» Все это было уютно и привычно. Настолько, что становилось даже странно, чего ему вечно не сиделось на месте. Дом принимал Максима всегда и любым, безоговорочно и без всяких условий, в отличие от Барнаула, да и всего остального мира.