Близился финальный аккорд лета. Наш долгожданный юбилей лагеря, ради которого дети репетировали в жару по восемь часов в день свои песенки и частушки, о том, что нет лагеря краше и чудесней.

К юбилею, естественно, приурочили родительский день.

Перед этим нам всем устроили общую помывку в настоящей бане. За лето дети и взрослые существенно загрязнились и выглядели, мягко скажем, не свежими.

Желающих вымыться было много, а воды мало, поэтому, мылись мы все вместе: дети, вожатые, девочки и мальчики, – плюнув на всякие приличия.

С утра торжественного дня нам поручили наломать веток березы. Ветки вручили детям из старшего отряда. С восьми утра мы должны были очистить от своего присутствия все палаты и корпуса и занять заранее подготовленные позиции. Двести восемьдесят детей – на стадионе перед входом. Двадцать детей с веточками березы в руках создают живую аллею, дабы обмахивать директора завода, когда он приедет.

Геннадий Михайлович не озвучил нам времени своего прибытия, поэтому, мы готовились ждать, сколько потребуется. Проблему представлял только туалет, нам запретили заходить в корпуса, там шла генеральная уборка, первая и последняя за лето. Дети и взрослые заранее присматривали для туалетных целей ближайшие кусты.

Родители начали приезжать. Мы приглашали их на стадион и старались развлекать как могли. Уходить детям и родителям категорически запретили. Однако большинство родителей не первый год работали на заводе и быстро понимали суть происходящего. День разгорался, стадион терпеливо ждал. Изредка кто-то отбегал в кусты.

На наш младший отряд возложили почетную миссию – открывать праздничный концерт. Мальчик и девочка, будущие первоклассники рассказывали стишок. Но на беду, папа нашего мальчика по фамилии Пуговкин, не смог вникнуть в суть ситуации, что все мы ждём директора завода и не начинаем концерт, а когда он приедет – неизвестно.

– Бред какой-то! – сказал папа Пуговкин в ответ на предложение подождать на стадионе всего-то пару часов. – Мы уходим есть шашлык!

И увел нашего мальчика.

Мы пытались разучить фразу: «В эти дни, когда в доме праздник, я уже совсем не проказник» со всеми мальчиками из отряда. Но Пуговкин учил ее целую смену. Никто не смог выучить ни слова за тридцать минут.

– Давай ты, Витя! – предложила Татьяна Матвеевна.

Я сдержанно хихикнула.

– Мне кажется, это не очень хорошая идея, – попытался отбиться Витя.

Но другого выхода не оставалось, и Витя начал учить фразу. К обеду прибыл Геннадий Михайлович.

– Едет, едет! – закричала директриса, увидев издалека его джип.

Живая аллея из берез заколыхалась и, подхватив директора, повлекла его к стадиону. На стадионе аллея распределилась вокруг директора, продолжая обмахивать его. На середину стадиона вышли за руки пятнадцатилетний Витя и шестилетняя девочка.

– В эти дни, когда в доме праздник, я уже совсем не проказник! – громко продекламировал Витя.

Геннадий Михайлович вместе с колышущейся березовой аллеей подошел ко мне.

– Леночка, объясни мне, зачем выставлять моего внука таким идиотом? – недовольно поинтересовался он. – В этом лагере не нашлось мальчика нормального возраста?

– Геннадий Михайлович, Геннадий Михайлович, – уже бежала ему наперерез Любовь Михайловна. – Мы просто хотели сделать вам приятное.

– Когда мой внук выглядит идиотом, это приятно? – переспросил директор завода. – Ладно. Давайте пойдем есть, я устал с дороги.

– Геннадий Михайлович, – умоляюще сложила руки Люба, – дети все лето готовились. Мы ждали вас на наш концерт.

Любовь Михайловна обвела стадион рукой. Три сотни детей с родителями внимательно смотрели на Геннадия Михайловича.

– Хм.. задумался Геннадий Михайлович. – Ладно, берите парочку детей, пусть в столовой поют, и пойдемте, наконец, есть.

Любовь Михайловна кивнула парням с березовыми ветками, и они дружным строем повели, обмахивая, Геннадия Михайловича в столовую. Слово директора завода – закон. За едой ему, однако, пели не дети. Готового детского номера на такой случай не оказалось. Зато пела оперные арии одна из поварих. Ей привычно подвывала маленькая болонка, которую много раз пытались прогнать, а потом махнули рукой. А абсолютно слепой гармонист по кличке диджей Гармон аккомпанировал этой парочке на аккордеоне. Это был наш коронный номер на любые лагерные мероприятия. И он никогда не подводил.

В столовой в день великого торжества для детей и взрослых организовали борщ без ограничений. Видимо, директора завода хотели удивить, тем как вкусно и обильно кормят детей в этом лагере. Обычно столовая нас не баловала. К концу лета даже контрольная порция, которая, как образец недостижимого стояла за стеклом, сильно похудела. Наши порции тоже выглядели с каждым днем все хуже и становились все меньше. Слова «добавка» в «Юности» не существовало. Обитатели лагеря вечером воровали хлеб и прятали его под подушки и матрасы, чтоб хоть как-то дожить до утра. Дико оголодав за три месяца, дети практически обезумели от праздничного борща. Мишка (завстоловой) впервые за лето вышла в народ, (обычно она стеснялась смотреть детям в глаза) и самодовольно наблюдала, как дети отпихивая друг друга от кормушки, опустошали тарелку за тарелкой. Я съела, поддавшись общей истерике, две тарелки, а Витя – шесть. Дети и взрослые не могли остановиться, длительный голод и волшебный борщ делали свое дело.

Нам запретили пускать детей в корпуса после обеда, чтобы директор спокойно прошелся по палатам и в очередной раз поразился, в каких роскошных условиях живут в этом лагере дети. Но жизнь распорядилась иначе. Дети, переполненные борщом, выходили, пошатываясь, из столовой и начинали дружно искать кусты. Кто-то даже не успевал добежать до кустов, всех поголовно рвало.

Витя наплевал на запрет и побежал в корпус. Через центральный вход заходить запретили. Там страшно гордая Любовь Михайловна вела прямо от порога экскурсию по свежевымытым палатам директору завода. Витя долетел по запасной лестнице на свой второй этаж, добежал до туалета, но там прямо у зеркала блевал малыш из нашего отряда. А из каждой кабинки доносились соответствующие звуки. Дети, как и Витя, все-таки прорвались в корпуса. Витя выскочил из туалета, видимо, он хотел добежать до туалета этажом ниже, но на лестнице его начало рвать, и все шесть тарелок борща вышли, наконец, наружу. Они низвергались по лестнице со второго этажа на первый. Геннадий Михайлович со всей делегацией как раз вышел к этой лестнице. Наверху стоял зареванный Витя. Борщ водопадом лился вниз.

– Что опять с моим внуком? – не понял Геннадий Михайлович. – Почему повсюду этот борщ?

Геннадий Михайлович не пошел на второй этаж из-за борща на лестнице. И на праздничном концерте он так и не побывал.

Зато дети помылись, наелись борща (хоть и не все сумели удержать его в себе), и вечером нам обещали прощальную дискотеку.

Мы с Витей танцевали всю ночь. Мы не хотели отпускать это лето.

– Витюша, Витюша! – звала моя бабушка. – Помоги мне найти вставную челюсть, будь она трижды проклята.

Витя, добрый мальчик, обыскал весь наш дом, и нашел-таки вставную челюсть под кроватью, но не только ее. Высшие силы отблагодарили Витю за доброту. Витя обнаружил рядом с челюстью бутылку водки, которая пролежала как самая твердая валюта в мире, под кроватью ровно три месяца.

Этой водкой мы решили отметить наш отъезд, а заодно и все остальные поводы, которые до сих пор оставались неотмеченными. Мы разожгли костер, читали наш дневник и пили водку с соком. Уж не знаю, на каком по счету стакане, мы решили сжечь дневник: «Пусть сгорит, как это лето, – сказал Витя. – Все, что случилось в «Юности», пусть останется в «Юности».