Ад ли, адская ли сила

Под клокочущим котлом

Огнь геенский разложила —

И пучину взворотила

И поставила вверх дном?

…Первые серьезные проблемы начались не сразу. В конце концов, я имел значительное состояние благодаря богатствам своего рода, на минуточку, куда более древнего и заслуженного, чем ныне здравствующая династия Романовых. Также и гражданская жена моя, Надежда Засецкая, имела собственные земли и чисто грузинскую привычку жить на широкую ногу.

Мы оба были из князей, уже само положение наше давало возможности получения как любых кредитов, так и безвозмездных ссуд. И несколько счастливых лет мы беззаботно этим пользовались, но стоило мне приступить к строительству первого в России завода по производству шампанских вин, как довольно быстро обнаружилась недостаточность средств.

Судите сами: найм инженеров и архитекторов, знатоков горно-рудного дела, строителей дорог и подъездных путей – как с моря, так же и по суше, – узких специалистов по виноделию из Франции, да и, в конце концов, сотен простых наемных рабочих. И все они должны были где-то жить, их надо было чем-то кормить, обеспечивать инструментами, тачками, телегами, лошадьми, динамитом, держать на жаловании врача и пожарных.

Там же в поместье и мне с семьей моей нужно было где-то жить. Строились «Башни» – четыре дома из белого камня, соединенные стенами и общим двором. Строение слегка походило на крепость, но зато внутреннее убранство и все удобства обещали быть исключительными. Разумеется, на тот момент.

Разве что с водопроводом все никак не ладилось, воду приходилось завозить, но это частая проблема Крыма. Тот же художник Иван Айвазовский, прославивший тихую гавань Феодосии, на свои деньги и по собственному архитектурному эскизу тянул «фонтан» от Субашских источников в город.

Я уж молчу про страсть мою к коллекционированию редких вин: сколько это стоило денег, даже не спрашивайте! А ведь на носу уже висел сбор винограда, давление сока, сортировка по бочкам, вызревание, потом разлив по бутылкам, выдерживание их в нужной температуре, с поворотом вокруг оси, в наклонных щитах, горлышком вниз, и только через год-два-три будет можно…

Зачем я все это вам рассказываю? Наверное, с одной лишь целью: доказать самому себе, что дело, за которое я взялся, было абсолютно неподъемным для одного человека. И будь я назначен на эту должность царским указом, то на коленях вымолил бы себе увольнение! Но охота пуще неволи, я сам хотел этого, сам впрягся и сам тянул лямку свою до конца, не зная ни сна ни отдыха.

– Лев Сергеевич, у нас проблемы, – уже две недели почти каждый день настырно докладывал мне замотанный бухгалтер. – Мы крепко просели по финансам, если не выплатим рабочим долги, то к концу месяца все производство остановится.

– Неужели ничего нельзя сделать?

– С рабочими трудно спорить, у всех семьи. Инженеры, конечно, не поднимут бунта, но и работать в полную силу не станут. Вы сами знаете, как опасен труд взрывников. Кредитов больше нет. Разве что заложить имение госпожи Засецкой?

– И лишить дочерей наследства их матери… – пробормотал я, будучи в отчаяньи близок и к такому страшному шагу.

Виноделие слишком захватило меня. Я не мог позволить себе остановиться, когда столько трудов уже вложено, когда буквально год-другой – и завод сможет работать в полном режиме. А выпустив первую партию даже самого простого, тихого вина, можно было бы рассчитаться с долгами и продолжить движение к заветной мечте моей – рождению крымского шампанского в России…

Но для всего этого были нужны деньги! И не потом, а сейчас! Поэтому когда ближе к вечеру в кабинет мой постучался один из крымских татар, некий Юсуф, купец средней руки, я, разумеется, поспешил его принять.

– Уважаемый, мой дом и лавка стоят в Гурзуфе, поэтому я немножечко знаю о твоих бедах, – очень мягко и вкрадчиво начал он, вытирая круглое лицо платком. – Мы все нуждаемся в деньгах. Кому-то нужен миллион, кому-то сто рублей, а кто-то рад и трем копейкам…

– Слушаю тебя, но помни, купец, мое время дорого. – Этот тип сразу показался мне жутко неприятным, и это была та самая интуиция, которая буквально за шиворот оттаскивает вас с поворота дороги, потому что через минуту произойдет обвал.

– Галиц-ага, – на татарский манер распевно протянул он, слишком честно глядя мне в глаза, – тебя называют благородным человеком. Ты скорее отрубишь себе правую руку, чем обманешь, так? Могу ли я доверить тебе тайну золота тавров? Если ты выслушаешь меня, то пойдешь со мной! Если же не захочешь идти, то забудешь о моих словах?!

Тавры – древние племена кочевников, по слухам, одна из ветвей скифского народа, – были многочисленны, воинственны и богаты. Как помнится, греческие переселенцы называли эти земли Тавридой именно в их честь. И пусть все существо мое кричало: «Не слушай, не верь!», – я неожиданно кивнул:

– Говори, Юсуф.

Его речь была очень быстрой, сбивчивой, он периодически перескакивал на крымско-татарский, но тем не менее основную мысль донести сумел. Его отец был феодосийским нищим, пока не услышал от одного старика рассказ о таинственной пещере тавров в горах между Судаком и Гурзуфом. Пойдя туда на свой страх и риск, он говорил с древними хранителями и вернулся, неся мешок золота!

Хорошей дороги туда нет, но отец дважды водил маленького Юсуфчика по едва заметным звериным тропам. Сейчас, когда сын вырос и открыл свою лавку, он сам разок заходил в ту пещеру. Золота там просто немерено!

– Зачем же ты рассказываешь об этом мне?

– Уважаемый, я хочу, чтоб ты пошел со мной, – искренне рассмеялся купец, словно услышал какую-то шутку. – Один я не смогу вынести много золота, а ты высок и силен как лев! Мы оба нуждаемся в деньгах, почему бы нам не помочь друг другу?

– Но ты мог бы обратиться к своей родне, друзьям, товарищам или соседям.

– Каждый из которых всадит мне в спину нож, лишь только узнает о тайне пещеры! – не сдержавшись, он топнул ногой, и в узких глазах его сверкнула змеиная злоба. – Но ты не они. Дай мне честное благородное слово князя, и сегодня же ночью мы оба будем богаты!

Я был настолько поглощен рассказом, подобным сказкам Шахерезады, или же настолько впал в депрессию, что без секундной заминки протянул ему руку свою. И хотя он радостно пожал ее, в его глазах я увидел тень предательства. Но слово Голицына было дадено, отступать не позволяло ни имя, ни честь…

В тот же вечер, не предупреждая никого, я сам оседлал кабардинского коня моего, положил в карман пальто бельгийский револьвер и, помолясь Николаю-угоднику, выехал из дома. Примерно через час пути мы пересеклись с Юсуфом, сидящим на низкорослой, но крепкой лошадке. Татарин приветливо оскалил зубы и, не сказав ни слова, свернул с дороги в лес. Я следовал за ним.

Неизвестная, то теряющаяся в сумерках, то вновь заметная тропинка уводила нас в горы. Мой кабардинец чутко прядал ушами, внимательно отслеживая каждый звук, но ни крутизна склона, ни волчий вой его не пугали. По крымским горам он карабкался, словно серна, а никакого зверя не боялся от рождения – кавказская кровь!

Лошадка купца неспешно шла впереди, послушная, как корова, и я настолько утомился смотреть на ее равномерно качающийся хвост, что чуть не уснул в седле. Но тут Юсуф тихо выдохнул:

– Пришли, уважаемый.

Он спрыгнул на землю, подошел к зеленым кустам орешника и, раздвинув их, показал вход в тайную пещеру.

Узкая щель между двух пластов гранитных плит казалась едва заметной, но протиснуться туда удалось даже мне, хотя и только боком. Низенький купец зажег две свечи, одну сунув в мои руки. Мы молча прошли внутрь, в сырое и мрачное чрево, и огляделись по сторонам.

К моему немалому удивлению, пещера изнутри представляла собой ровный, буквально математически выверенный квадрат. Стены под углом уходили вверх, что вызвало у меня ассоциации с древними египетскими пирамидами. Хотя где они, а где Крым? Но Юсуфа интересовало другое…

– Смотри, уважаемый! Вот оно, золото тавров!

У самой стены стояло несколько каменных ящиков или сундуков. Приподняв тяжелую крышку ближайшего, татарин с удовлетворением прищелкнул языком, а пламя свечи отразилось на золотых монетах…

– Бери, сколько унесешь, и помоги с моей ношей мне!

Эти слова Юсуфа прозвучали как приказ, но на тот момент я просто не обратил внимания на сам тон. Мне вдруг бросились в глаза знакомые буквы на крышке самого маленького сундучка. Это же была латынь, а в Сорбонне она у нас от зубов отскакивала: «Путник, возьми ровно по нужде своей, но не более. Помни о тех, кто придет за помощью после тебя».

Я невольно вздрогнул и помотал головой. Жадность мгновенно пропала, словно черное наваждение. Мне без усилия удалось приподнять крышку, при этом я невольно обратил внимание, какие острые края были у сундука. Лезь за золотом, да не порежься. А потом я увидел в углу скелет в обрывках истлевших тканей…

– Что это?!

– Уй, не обращай внимания, князь. Хватай золота, сколько хочешь, – сладко пропел татарин, с трудом берясь за самый большой сундук. – Я тоже возьму немного, нам главное – равномерно нагрузить лошадей.

Он вытащил из-за пазухи два кожаных мешка и начал старательно набивать их монетами и украшениями. Загребая обеими руками, он слишком увлекся, и, видимо, какая-то песчинка попала ему в чувяк, поскольку он так резко дернулся, проклиная Аллаха, что крышка упала вниз, напрочь отрубив купцу обе руки до локтя!

С диким воем он бросился к выходу, но гранитные плиты вдруг сошлись вместе, и он так ударился лбом о камень, что пал и умер на месте! Я же стоял, словно прикованный, не в силах не только сдвинуться с места, но и слова произнести…

В ту же минуту от большого сундука заклубился дым, формируясь в невнятную фигуру человека. Ох ты ж царица небесная! Мало я видел призраков на Кавказе, давайте и тут повторим – так, что ли?! Я прижался спиной к стене, руки мои не коснулись ни одной монетки клада тавров. С чем пришел, с тем и уйду, только выпустите…

– Ты благородный человек, – очень тихо прошептал незнакомый мне голос, – выслушай же печальную повесть мою, прежде чем покинешь эту пещеру. Я – отец Юсуфа. Случайно, волей Всевышнего, удалось мне найти древние сокровища, и всего десять монет помогли моей семье стать на ноги, покончив с бедностью. Я много работал, но так хотел, чтобы мои дети жили лучше, что в один ужасный день совершил роковую ошибку: я поведал сыну о тайне золота тавров…

Ну, собственно, если вы читали хоть какие-то восточные сказки, то явно знаете, к чему и как они приводят. К таинственным пещерам, к заключенным в лампах джиннам, к испытанию на честность и доброту так же, как и к элементарной проверке на вшивость…

– При виде золота мой Юсуф потерял разум. Он дождался, пока мы наберем полные мешки, и убил меня, отца своего, коварным ударом ножа в спину. Но пещера не отпускает меня, и вот я дождался, когда мой единственный мальчик придет сюда. И я видел тьму в его сердце, он бы убил тебя, путник. Стоило вам погрузить золото на лошадей, как в его руке сверкнул бы тот самый нож…

– Но почему?

– Таковы правила. В первый раз ты можешь взять золото, если оно нужно тебе для продления жизни. Во второй раз, если не хватило первого, это прощается. Но в третий за него нужно заплатить чьей-то кровью. Мой сын так и сделал.

– Мне не нужно такое золото, – осипшим голосом твердо сказал я.

– Духам известно многое, – прошептал призрак, отодвигаясь в сторону, – возьми все то, что успел набрать мой глупый сын. Вложи эти деньги в дело, и, если ты добудешь славу Крыму, значит, тавры помогли тебе не зря!

Не помню, как раскрылись плиты, как я вышел из пещеры, держа в обеих руках кожаные мешки по сорок пять – пятьдесят килограммов. Да, мне привычнее французская система измерений, хотя в фунтах или пудах те же цифры звучат не менее солидно. Кто понимает: три с лишним пуда золотого запасу – круто же?!

И нет, я даже не пытался вынести тело несчастного. Его отец четко дал понять, что не допустит погребения того, кто бросил его гнить в том же закрытом квадрате. У татар свои понятия о справедливости, воздаянии и мести, отныне в пещере будет два призрака и два скелета!

Пусть! Главное, чтоб и ноги моей в этом страшном месте впредь не было…

Я нагрузил послушную лошадку купца, сам вспрыгнул на верного тонконогого кабардинца и уже по ночи пустился в обратный путь. Поводья просто пришлось отпустить, иначе бы мне вовек не выбраться с того места.

Но конь, отпущенный на свободу выбора пути, всегда найдет дорогу домой, только не мешай ему, всадник…

…Через два дня ко мне прибыли специалисты-нумизматы из Ялты. Даже при беглом осмотре всего пяти монет они с придыханием признали, что каждая сто́ит от двадцати до сорока червонцев золотом! А их были у меня сотни…

Когда же постепенно мне пришлось продать все, что я привез, мой завод уже был построен, окуплен, вышел в прибыль и имел все возможности для выхода на европейские рынки. Тавры не могли сказать, что их богатства потрачены зря! Я сдержал слово князя.

Никто и никогда не узнает от меня, где находится эта пещера. Более того, уж простите великодушно, но вряд ли я и сам нашел бы ее по второму разу.

Быть может, с этой задачей мог бы справиться мой чуткий кабардинец? Но он молчал, флегматично пережевывая овес, и никому бы ни в чем не признался, кому бы ни пришло в голову его спрашивать. Да, по совести говоря, всем этим и не интересовался никто. Даже городовой не заходил.

Будучи человеком ответственным, я запросил все, что касалось купца Юсуфа. Так вот, ни в Ялте, ни в Гурзуфе, ни в Судаке о нем даже знать не знали. Вроде как был такой мошенник в Феодосии, пытавшийся разводить солидных купцов или делопромышленников на сказки о золотом кладе народов тавра. Гоняли его отовсюду пинками, но, быть может, именно поэтому он докопался до меня?

Не знаю. Ничего не могу сказать. Разве только что все долги мои были с лихвой покрыты, что финансовые претензии к заводу моему снялись, словно щеткой счищены, а кредиторы, изумленные столь своевременным покрытием золотого запаса, в разы увеличили доступ мой к их деньгам на практически неограниченное время.

Не в курсе, где или когда кто другой был столь же обласкан любыми объемами финансов в долг под самый низкий процент. Но завод мой начинал жить, останавливать его казалось бы преступным по отношению как к людям, так и к стране, а быть может, и к самому имени государеву.

Молодой Николай Второй крайне доброжелательно относился к Крыму в целом. Чего только сто́ят знаменитые слова его: «В Петербурге служба, а в Ливадии счастье!» Посему, прикрываясь императорским именем его, я имел честь пытаться выпустить первое шампанское. Первое – значит русское!

Но буквально за несколько дней, когда мы уже были готовы добавлять в бутыли наши секретный ликер монаха Периньона, который и превращал обычное сухое вино в драгоценное шампанское, сбежали сразу двое французских виноделов моих. Как такое могло произойти на самом главном этапе, перед разлитием вина в пузатые бутылки? Кто бы подсказал…

Известие сие настигло меня ночью, и, возможно, в дикой ярости моей сорвал я с головы верную папаху и ударил ею о стол!

– Ты звал меня, Арслан?

…Передо мной стоял тот самый черкес. Совершенно потеряв разум и критический взгляд на определенные вещи, я попытался объяснить бесплотному кунаку моему, что давно почивший старичок Периньон – быть может, один из самых великих монахов в истории всей Франции – открыл свои секреты лишь ближним, а мы в Крыму из-за него топчемся на месте, потому что не можем…

– Ни слова больше, брат, – терпеливо улыбнулся горец. – В жизни и смерти мы связаны с тобою. Если я один раз назвал тебя сыном моей матери, то так тому и быть во веки веков! Не теряй папаху…

– Господом Богом клянусь, брат, что в ней же меня и похоронят, – честно, от всей души признался я, не стесняясь выступивших слез.

Почему я не спросил его имя? Зачем не оставил его для потомков? Как мог пронести головной убор его, снимая лишь в церкви да перед царем-самодержцем, но так и не узнал, из какого тейпа мой верный кунак и защитник?..

А так и минуты не прошло, как призрак явился вновь, толкая перед собой еще одно привидение в образе толстого средневекового монаха. Я зажмурился, протер глаза, но ничего не изменилось, все было как было, позвольте лишь зафиксировать все происходящее максимально строго и документально, со всей щепетильностью очевидца.

– Вы… Дом Периньон? – не поверил я. – Или, простите, доминус, что значит «священнослужитель».

– Идиот! Кретин! Дубина! Да, я Периньон, без всяких доминусов. Какого дьявола этот дикарь притащил меня сюда, отобрав лиру и винишко?!

– Вино есть грех, – напомнил горец.

– А мы его не едим, мы его пьем, – парировал старый монах, невзирая на выкрученную за спину правую руку.

– Ты меня не понял, да? – черкес усилил нажим. – Просто ответь моему кунаку на его вопросы, или, клянусь Аллахом, я…

– Что, убьешь меня кроваво?! Я мертв уже три столетия, грубиян!

Некоторое время одно существо, уже не способное причинить никому хоть какую-то боль, старательно пыхтело со зверским выражением лица вокруг существа другого, которое по определению боли не чувствует. Естественно, они оба быстро устали.

– Господа, не стоит ругаться, – тут уже мне пришлось раскинуть руки в стороны на манер морской звезды, взывая к всепрощению. – Брат Периньон, мы здесь делаем шампанские вина на новом заводе в России. Рецепт вашего ликера, добавляемого в абсолютный брют, ныне утерян…

– Как так-то? И отпусти меня уже, дурак, – резко вырвался призрак монаха. – Состав ликера заучивался наизусть, он не мог быть потерян!

– Вам ли не знать легкомысленность французов? – откровенно схитрил я. – Но, возможно, стоит все-таки записать его на бумаге?

Оба призрака посмотрели друг на друга, монах уныло кивнул абреку, тот пожал плечами и подтвердил: да, а что такого, память – дело хлипкое, с живыми людьми никогда не угадаешь, вдруг завтра еще хуже будет? Спустя пару минут старик Периньон зачитывал рецептуру на латыни, а я автоматически переводил ее на современный русский.

– Огромнейшее спасибо вам обоим, господа, – признал я, закончив письмо. – Благодаря вашим общим усилиям смею быть уверен, что славе шампанских вин России быть!

– Этого недовольно, – нахмурился старик, обеими руками поправляя монашеский капюшон. – Раз уж я и участвую в этом деле, то требую, чтоб известность их шагнула далеко за пределы вашей варварской, но невероятно огромной страны!

– Я постараюсь.

– Еще бы, молодой человек! Ибо за вас стоит сам старина Периньон, – лысый тучный монах дружески хлопнул черкеса по спине, подмигнул нам, перекрестился на католический манер и исчез, словно бы его и не бывало.

– Брат мой, не забывай обо мне…

И по сей день я знаю, мне не кажется, что тот безымянный для меня абрек продолжал являться мне в самые опасные часы жизни моей. И значило ли сие, что мы имеем разговор исключительно со странным призраком, а не вдруг с тайным помутнением моего рассудка? Ученые умы скажут нам правду, но я, в отличие от них, знаю истину…

По крайней мере, запись ликера Периньона лежала передо мной. Та самая, и наутро мы использовали тайный рецепт на первой партии крымского шампанского.