С приходом осени Вера поняла, что ей не сработаться с новым главным врачом райбольницы никогда. Чернов сразу занялся кадровой чисткой, ремонтом больницы при помощи бригады строителей из Турции, а медицинское обслуживание население района ухудшалось в геометрической прогрессии, как и снабжение больницы медикаментами, техническими средствами и продуктами питания. Но главное, Чернов не давал Вере никакой самостоятельности и взамен ничего не предлагал.

Сначала доносы, потом пощёчина, а теперь на неё нападают со всех сторон, чтобы выкинуть из насиженного гнезда в таёжной глуши. Видимо, неслучайно пророчествовал Сергей Буталов про её позорный побег из деревни, но надежда всегда умирает последней.

В конце ноября по первому льду через реку Тавду в гости к Лебедевой приехало районное начальство. Большие люди тоже имеют право на отдых, их ждала рыбалка в окрестностях Андрюшино. Заводилой этой весёлой компании был главный лесничий, властный, но добродушный мужчина, с приличным животом и медвежьей грудью. Он любил угощать Веру во время её деловых приходов бутербродами с чёрной икрой под столичную водочку. Не был для нее идеалом руководителя и был скромный начальник процветающего ДРСУ, он был красив и спортивен, в меру внимателен и в меру строг, но его личностный мир находился за семью замками и принадлежал только его жене. Третьим любителем порыбачить был начальник службы электроснабжения, которого Вера обвиняла в поломке больничной холодильной камеры, но тот откупился обещаниями держать электроснабжение Андрюшино под своим зорким оком.

Попотчевав компанию чаем с клюквенным вареньем и пирогами с капустой, Вера против своего желания замолвила слово и за Чернова, своего нового руководителя. Ответ главного лесничего был корректен и её проблему в отношениях с Черновым не разрешал.

– Слушай нас, уважаемая Верочка Владимировна, мы всё-таки твои старшие учителя. Талант руководителя даётся людям от Бога, но опыт руководства приходит от мудрых советов других руководителей. Мы тебя взяли под своё покровительство не за твои красивые глазки, хотя они у тебя и очень красивые, особенно когда мечут громы и молнии. Ты к нам обратилась за помощью и слово своё умеешь держать, а этот Чернов захотел наши двери ногой открывать. Наглец! После того, как он подло поступил с тобой, он заслужил нашу «анафему». Ну как, коллеги, я хорошо сказал?.. Теперь давайте мы поднимем стаканы с водочкой, а кто и с чайком, за нашу хозяйку, Веру Премудрую!

Гости уехали, а ещё через неделю во двор Андрюшинской больницы въехали три больничных уазика из района. Чернов прикатил на персональной «Волге» серебристого цвета. Проверочная комиссия в составе всех ведущих специалистов райбольницы получила задание кровь из носу выявить нарушения в медицинском обслуживании населения Андрюшино. Специально для этого был восстановлен в должности заведующего поликлиникой знаменитый своей непримиримостью в борьбе с недостатками в медицинской документации терапевт пенсионного возраста.

Внимательно изучалась каждая история болезни, прочитывались с пристрастием амбулаторные карточки всех диспансерных больных, ветеранов труда и войны. Был поднят больничный архив за три года работы, и над архивом целый день корпели районные врачи-методисты.

Председатель профкома райбольницы устроила в актовом зале собеседование. К ней, как на допрос без свидетелей, вызывались по одному сотрудники участковой больницы. Санитарки и медсёстры проходили тест на сознательность и честность, ведь им предлагалась возможность покритиковать своё начальство за вознаграждение. Плохо отзываться о враче Лебедевой желающих не было, но на строгий характер старшей медсестры сотрудники жаловались охотно, не понимая, что строгость Лидии Ивановны входила в её должностные инструкции.

Пока комиссия трудилась над медицинскими документами, Чернов сначала сбегал в кочегарку, в надежде заработать себе авторитет у мужского персонала больницы рассказами о победах на любовном фронте, но тут же обломался, деревенские мужики не любили говорливых бабников.

Потом Чернов не поленился и лично посетил сельский магазин, где упрашивал местных бабушек поведать ему деревенские сплетни о докторше Лебедевой. Бабушки тут же дружно и радостно разгалделись, но мужчина городского происхождения быстро вышел из терпения.

– Стоп! Ну что вы тут все разом раскудахтались! Мне не надо вашу врачиху расхваливать, это я и сам могу. Лучше скажите, с кем из вас или ваших соседей Лебедева обошлась по-хамски. Я уполномочен защищать ваши интересы, бабуленьки-крохотуленьки, от тех врачей, которые забыли клятву Гиппократа. Теперь перестанем молоть всякую чушь, а начнём высказываться по существу делу. Собрались с мыслями? Ну, давайте излагать вопрос по существу! Кто из вас посмелее будет?

Тут деревенские бабушки шушукаться перестали и замолчали, как воды в рот набрали. Но одна из них, что из Нелани в Андрюшинский магазин на своих ногах пришла, молчать не привыкла, она своим посохом постучала по лакированным ботинкам агитатора и зашипела на него, как на забуянившего сорванца:

– Ты почто сюда пожаловал, голубь ты залётный?! Шибко ты нехороший человек, как я на тебя погляжу. Чай, не барин, что раскомандовался, пошто честной народ пужать удумал. Чай, и сами скумекаем, куда и кого «искоренять» надоть. Купить чего пожаловал, так покупай, коли в карманах не сквозит, а так нечего честной люд баламутить-то. Сам на себя посмотри, шастаешь тут по деревне, варнак беглый!

После ухода Чернова, которого окрестили новым именем «щетинистый кобель», бабы в магазине ещё долго судачили о том, что что-то нехорошее происходит в их деревне, и все как одна жалели врачиху-то. Ведь, с какой стороны ни смотри, всё одно не совладать ей с Гайдарчук. Не было в Лебедевой той убойной силы, которая из Гайдарчук била ключом.

Уже вечерело, когда комиссия закончила работу. Чернов без стука вошёл в Верин кабинет. Она была в курсе, что в одной истории болезни проверяющая не смогла найти под обоснованием выдачи больничного листа Верину подпись. Как можно было разглядеть в её каракулях, напоминающих «короткий заборчик», заключительную подпись, ведь истории болезни писалась на крохотном листочке в период всеобщего дефицита бумаги в стране, но для Чернова и эта провинность была должностным преступлением.

– Вы знаете, Вера Владимировна, что за выявленные комиссией нарушения мне надо вас строго наказать.

Больше сказать ему было нечего. Чернов вышагивал по кабинету от двери до окна и обратно, стараясь не встретиться с Лебедевой взглядом. Да что там говорить, он по-прежнему её боялся. Было в этой женщине что-то такое, что мешало ему чувствовать себя начальником. Молчание нарушила хозяйка кабинета.

– Так, товарищ Чернов или господин? Судя по вашему несчастному выражению лица, я прихожу к печальному выводу, что нам с вами не сработаться.

Чернов, наверное, сам не ожидал такого шумного выдоха, который у него получился после этих слов женщины. Такого лёгкого разрешения этой трудной ситуации он не предполагал. Жертва сдавалась без боя!

– Да, Вера Владимировна, это так! Мы с вами не сработаемся!

– Хорошо, я напишу заявление об увольнении по собственному желанию.

Быстро выхватив из рук Лебедевой заявление, написанное на скорую руку, Чернов вновь приобрёл свой статус первого лица районного масштаба, собрал свою гвардию и умчался восвояси.

Через неделю Вера и Лидия Ивановна были приглашены на медсовет, который не состоялся из-за отсутствия самого Чернова, инициатора этого собрания.

Оказывается, на радостях товарищ Чернов не прочитал Верино заявление об уходе, а прочитал его через неделю в преддверии медсовета и срочно отправился в Тюмень, к своему доверенному лицу, коим являлась неприглядная секретарша одной из важных персон в департаменте здравоохранения.

Секретарша, до сухости изморённая заморскими диетами, внимательно ознакомилась с заявлением об увольнении Лебедевой, а потом стала говорить с каким-то французским прононсом, при этом постоянно вытирая платочком простуженный носик.

– Да, эту дамочку убрать с пути будет непросто, смотри, что она пишет: «В связи с невозможностью сработаться с главным врачом района Черновым, отказывающим мне в помощи по руководству участковой больницей в селе Андрюшино, прошу уволить меня по собственному желанию». Тут, надо тебе, мой хороший, поменять тактику…

Совет Чернову был дан короткий, но мудрый: не надо лезть на рожон, потому что эта Лебедева личность в департаменте известная, и именно её в департаменте рассматривают как главного кандидата занять его место. По приезду в район Чернов из своего кабинета, не снимая верхнюю одежду, позвонил в Андрюшино.

– Вы же знаете, Вера Владимировна, что я не могу ваше заявление удовлетворить…

– Да, я это предполагала, и что дальше?

– Это вы узнаете завтра.

А назавтра в актовом зале здания участковой больницы должно было состояться общебольничное собрание с участием главного врача района.

Перед собранием больница напоминала разбуженное выстрелом осиное гнездо. Особо готовилась к собранию Буталова Наталья Александровна, она за закрытыми дверями своего кабинета возбуждённо перечитывала своё выступление, которое собиралась провозгласить наизусть при вхождении в должность заведующей больницей.

Прикатившего на серебристой «Волге» Чернова встречала сама Гайдарчук, которая с утра крутилась возле больницы. Она попыталась поддержать начальника, при костюме и галстуке, под локоток, когда тот поднимался на больничное крыльцо, но Чернов своим локтем так резко отпихнул её от себя, что женщина отлетела к перилам.

– Кто ты такая! Что себе позволяешь?

– Я вам писала…

– А я не Онегин!.. Санитарка?

– Я работаю экономистом в сельском совете…

– Вот и убирайся в сельсовет!

А Вера сидела в своём кабинете и ещё раз пыталась мысленно любить всех, особенно своих врагов, как учил учеников Иисус Христос, используя для этого методику американки Луизы Хей.

На этот раз Чернов приехал без свиты, он опоздал на час, но никто из собравшихся и не думал расходиться. Вся округа только и говорила об этом собрании. Такие перевороты в деревне случались нечасто. Так уж повелось в Андрюшино, что испокон веков изгоняли приезжих врачей из деревенской больницы, не устояла и Лебедева, хотя продержалась дольше других.

В зал торжественно вошёл президиум в составе главного врача района Чернова, бывшего заведующего Петра Петровича и фельдшера по детству Натальи Александровны, как самоизбранного председателя профсоюзного комитета. Веру в президиум не пригласили.

Свою речь Чернов начал с объявления, что за выявленные комиссией недостатки Лебедева снята с должности главного врача решением экстренного заседания медсовета, с сохранением ставки врача-ординатора, а старшей медсестре Лидии Ивановне объявлен строгий выговор и она переведена на должность постовой медсестры.

Потом под общие аплодисменты пенсионер Пётр Петрович согласился вновь возглавить руководство больницы. Вера видела, как на щекастом лице Натальи Александровны заиграли красные «пионы» страшного разочарования, явно, что такого оборота событий фельдшер по детству не ожидала. Но Пётр Петрович успокоил Наталью Александровну в своей речи, где пообещал, что в скором будущем передаст свой пост и бразды правления больницей в её крепкие руки.

После трогательного выступления Петра Петровича со своего стула поднялась Вера, хотя никто ей слова не давал. Её потряс выход на лобное место того, кого она так уважала. С горечью в голосе обратилась она именно к нему, раздобревшему на пенсии Петру Петровичу.

– Вы, Пётр Петрович, хитрюга и подлый трус! Отсиделись в кустах, пока больница переживала трудные времена, а когда вновь больница стала процветать, прискакали сюда, как откормленный Кощей на метле. Простите мне моё любопытство, но мне бы хотелось знать, что вам такое пообещали в верхах, что вы забыли уважение к своему почтенному возрасту?.. Не хотите сказать? Ну и ладно! Чёрт с вами! Ну а с вас, товарищ Чернов, и спроса никакого, вы руководитель-однодневка, напакостите и в кусты. Смотрите в оба, как сразу не в тюрьму! Единственно, что мне жаль, что вы, товарищи и коллеги, так нечестно поступили со своей землячкой Лидией Ивановной. Жаль, что из-за моего недостаточного опыта руководителя и вашей трусости, мои коллеги, была незаслуженно наказана ваша старшая медсестра Лидия Ивановна, которая столько сделала для больницы, чтобы её не закрыли. Лидия Ивановна, без вашей поддержки руководить больницей я не могу и не хочу.

Рассерженный Чернов открыл было рот, но Вера вытянула в его сторону руку с поднятой ладонью, приказывая молчать. Так, под общее молчание покинула она собрание и, выйдя из зала, потопала домой. В сердце не обида была, а растерянность. Она не знала, что надо предпринять, чтобы жить дальше, и как жить в таком позоре.

– Может быть, мне всё-таки стоило согласиться на предложение заместителя начальника департамента и заменить товарища Чернова на его посту?.. Нет, подсиживать другого – это не мой профиль. Настало время начать всё сначала. Жаль, что Буталов Сергей перед смертью не сказал мне, куда надо сбегать, куда переехать. Опять переезд?.. Или побег?

Домой в тот день Вера пришла с понурой головой, и на пороге её встретил… папа! Этого Вера ну никак не ожидала!

– Вера, маме приснился плохой сон. Вот она и послала меня к тебе, а я пенсионер, твоей маме подневольный, вот и приехал туда, где Макар телят не гонял. Ты же сама ничего о себе не рассказываешь, а это наводит на плохие мысли. Прости, что не предупредил.

Вера обняла папу и расплакалась на его груди, как девочка, уливаясь слезами, её потрясла сила родительской любви. Потом, успокоившись, она рассказала отцу, как подло поступили с ней супруги Буталовы, как новый главный врач района Чернов снял её с должности!

– Папа, комиссия не выявила никаких грубых нарушений, но меня перевели на работу участковым доктором, а на моё место вернули Петра Петровича. Он старик стариком, но всё в дамки метит!

Высказывание дочери о «стариках» Володе не понравилось.

Поддержать дочь в трудное время – это не значит одобрять или оправдывать, ему трудно было верить в реальность зла, способного погубить его любимую дочь, да и усомниться в добропорядочности своего одногодка Петра Петровича не позволял возраст.

– Знаешь, что я тебе скажу, Вера, дыма без огня не бывает. Не думаешь ли ты, что и твоя вина…

Вера как ошпаренная взорвалась от отчаяния, которое вылилось в вопль, исходящий из глубин ее души, только с отцом она могла так открыто выражать свои чувства.

– Да, я виновата! Суди меня вместе со всеми! Я возгордилась, я взрастила свой авторитет, как вы меня с мамой учили, и теперь этот авторитет, как толстая дубинка, бьёт меня то по темечку, то по затылку. Ты не понял? Ведь целью всего этого безумства являюсь я сама, чтобы я поверила во все эти деревенские сплетни и призналась себе, что я никчёмная тварь! Если я в это поверю, то стану половой тряпкой. Ты этого хочешь?.. Тогда какой спрос с того, кто и так упал, а я хочу встать, папа. Встать!!!

Уже тихим голосом Вера добавила:

– Папа, будь мне не судьёй, будь мне другом.

Ещё неделю работала Вера в больнице в качестве рядового участкового врача. Она училась смирять свою гордость и принимала эту душевную работу как дар, снимающий ответственность с её плеч.

– Гордым Бог противится, а смиренных благословляет, – прозвучало в воскресной речи православного проповедника, а вечером того же дня Володя дал дочери совет как благословение.

– Вера, чем так работать и страдать, то лучше совсем не работать и не страдать. Незаменимых людей на свете нет, и свято место пусто не бывает, так что не волнуйся за больницу, всему своё время.

Эти слова были сказаны в воскресенье, а в понедельник Вера отправилась вместе с другими медработниками Андрюшино в район по делам. Она отпросилась у Петра Петровича, но не спешила сесть в машину, отправляющуюся в район. Встав у окна своего врачебного кабинета, женщина с горечью наблюдала, как по больничному двору засеменила ножками в меховых сапожках фельдшерица Наталья Александровна, прогибаясь под тяжестью своей новой цигейковой шубы, чтобы успеть раньше неё заползти на престижное место рядом с шофёром уазика. Теперь на это место она имела право, как будущая начальница.

Вера заняла скромное место в кузове «скорой помощи» между медсёстрами и санитарками больницы, которые ещё не определились, к кому им лучше примкнуть, к врачу в опале или к фельдшеру, сидящей в кабине на почётном месте, рядом с шофёром.

Память Веры хранила сведения о болезнях всех жителей села, только в датах она могла ещё путаться. Каждый, кто сидел рядом с ней в этой поездке, обращался к ней за помощью, доверяя своё здоровье и здоровье близких людей, а теперь они все, как чужие, боятся с ней даже заговорить.

Трясясь на ухабах лесной грунтовой дороги, женщине открылось и то, что унижать человека можно только до определённой степени, потом унижение переходит в привычку и уже не воспринимается как унижение. Вот к такой границе Вера уже подошла.

Больничная машина остановилась у реки, но парома через Тавду ждал уже целый автопарк, ибо на завтра обещали первые заморозки, а если Тавда покроется ледовой коркой, то связи с районом не будет до открытия ледовой дороги.

Народ в тёплых одеждах толпился у переправы в ожидании парома. Люди стояли группами рядом с припаркованными машинами, а Вера в одиночестве изгоя отправилась прогуливаться по прозрачному осеннему леску, который в ту пору напоминал женщине её собственную тоску.

Женщина бродила по опавшим листьям, вдыхая морозный осенний воздух, она читала вполголоса молитвы из утренних правил православия, любовалась осенним пейзажем сибирской реки и, глядя на толпу людей, ожидающих парома, вдруг поняла, что не они стали ей чужими, а она для них всегда была чужой.

Вспомнив предсмертное напутствие Сергея Буталова, ей в голову пришла интересная, но довольно странная мысль.

– А может, всё просто? Я приехала в Андрюшино, в такую несусветную глушь, потому что во мне здесь нуждались. Бог послал меня сюда, а теперь у него другие планы, о которых я ничего не знаю. И я не жертва предательства, а трусиха, боящаяся сорваться с насиженного места по Божьему повелению! Ибо всё, что со мной случилось в последний год, все мои беды имели одну цель – дать мне мужество тронуться в путь. Теперь вперёд, смело идти туда, незнамо куда, если это в Божьей воле!

Из леса к парому Вера вышла уже другим человеком. В её взгляде струились радость жизни и уверенность в завтрашнем дне.

Во-первых, Вера знала, что она уже никогда больше не сядет в машину «скорой помощи», как врач, униженный фельдшером, из-за некомпетентности которого страдали больные люди.

Во-вторых, теперь Вера оставила своё прошлое без суда, а приготовилась жить своим будущим назначением, потому что оно исходило свыше.

А в-третьих, она чувствовала себе свободным человеком и на паром вошла в силе круто изменить свою жизнь.

Вера стояла у поручня парома и смотрела в речную даль, когда услышала за спиной: «Здравствуй! Давно не виделись». Это был Иван Илларионович в тёплом полушубке, впервые за годы он подошёл к ней принародно и подошёл очень близко. Они говорили о здоровье его мамы и о здоровье его сына, который родился от Гайдарчук и имел двух отцов.

Тут за их спинами послышались шаги. Через весь паром к Вере шагала высокая, как корабельная мачта, Гайдарчук с растопыренными для схватки руками. Убегать было некуда и поздно, только если прямиком кинуться в воды Тавды, но Вера и не думала убегать. В этот раз она спокойно смотрела в глаза приближающейся опасности, готовясь быть избитой при свидетелях, возможно, насмерть. Ведь кто за неё заступится?

В момент, когда Гайдарчук занесла над ней руку, Вера просто закрыла глаза. Драться она не умела, так пусть будет, что будет… а драки не было.

Живая и невредимая Вера открыла глаза. Она увидела, как Гайдарчук тискает в своих объятиях широкий торс Ивана Илларионовича, и перешла на другую сторону парома, чувствуя на себе любопытные взгляды односельчан.

До больницы Веру подвезли лесники на своей машине, а в больнице её тут же вызвали в кабинет к главному врачу. Чернов сидел на своём кресле и делал вид, что занят. Так как никто не предложил ей сесть, то Вера продолжала стоять, спешить ей было некуда и незачем. Это спокойствие Лебедевой, низвергнутой до рядового врача, раздражало Чернова до крайности, и он, отложив бумаги, первым заговорил:

– Вы меня обманули! Схитрить изволили, сударыня, так не вышло! Теперь поработайте под началом местной гвардии фельдшеров, а под их началом не побалуешь, у них такая круговая порука, что палец в рот не клади! Старику Петру я ваш дом посулил, а толстухе Наташеньке пообещал ключи от вашего кабинета. Хотите почитать, что о вас пишет некая Гайдарчук?.. Я бы тоже не стал. Жаль, что эти письма мне придётся обнародовать в департаменте. Так увольняетесь вы или нет?!

– Да, болотному карасю щукой не быть! Так что наберитесь терпения, и я вас извещу о моём решении. Как говорил поэт Маяковский, не «пора ли вам побриться?».

Конечно, Вера обрадовалась бы появившимся на лице Чернова белым пятнам, если бы не серьёзность наступившего момента, ведь менять свою судьбу, которая явно забуксовала в таёжных туманах, задача не из простых.

В приёмной Вера написала заявление на отпуск без содержания, по уходу за ребёнком до 12 лет, этим ребенком был её сын Витя, и потом отправилась пешком через всё село к переправе. На середине пути рядом с ней остановился больничный уазик, где впереди восседала Наталья Александровна. Она высунулась из открытого окна и пропела, обращаясь к Лебедевой:

– Вера Владимировна, вы такая интересная, прямо как дитя неразумное, и зачем вам это надо? Кто в нашу деревню пешком ходит? Мороз крепчает, а нам всем пора домой.

Вера приветливо улыбнулась Фёдору Николаевичу и показала знаками глухонемых, что пойдёт пешком. Слава Богу, что успела она на последний паром через замерзающую реку.

Переправа на другой берег означала начало новой вольной жизни. Сначала она не боялась, словно ночами входило в ее привычки, но, когда Веру окружили высокие ели, оставляя над головой только узкую полоску звёздного неба, страх вошёл в её тело внутренней дрожью. Женщина шагала почти наугад, поглядывая по сторонам, и вдохновляла себя первомайской песней: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля!».

Так или иначе, Вера шла по правлению к дому, где ее ждали папа и дети, потом петь в голос стало небезопасно, ведь нельзя вести себя нагло на чужой территории, в тайге, где за каждой ёлкой мог прятаться зверь, и она принялась вполголоса читать молитвы из вечернего правила, а ещё через полчаса её полностью покорила таёжная тишина, которая показалась ей священной, как в храме. Эта таёжная тишина хранила чьи-то вздохи, чью-то мольбу о помощи, чьё-то вечное успокоение. Усталости, холода и голода женщина не чувствовала, только шла себе и шла, утешая себя тем, что в эту пору не кусались комары.

Ветер бурчал соснам таёжные новости, и, может быть, в их рассказе опять повторялась история про маленькую девочку, которую оставили в лесу взрослые люди.

Эту историю Вера услышала в детстве от тёти Лизы, и до сих пор эта маленькая девочка была ей близка как родная сестрёнка, только девочка так и осталась девочкой, а Вера выросла и теперь по собственному желанию забралась в ночной лес, потому что голодные волки не так жестоки, как ученики, предающие своего учителя, слуги – своего хозяина и обычные люди – своего ближнего.

Брр. Становилось холодно, колени замёрзли первыми, искусственная шуба тащилась по снегу и мешала ходьбе. На небо выплыла луна, круглая и ясная, и лес в её мерцающем свете был уже призрачно хорош. Чтобы как-то развлечь себя и не думать об историях с плохими концами, Вера принялась, как в юности, говорить сама с собой или, вернее, со своей совестью, с которой не надо хитрить.

– Ну что, довольна теперь?

– Да, я довольна.

– Ты довольна, что осталась без работы?

– Да, я довольна. Я не безработная, я в отпуске по уходу за Витей.

– Может быть, ты просто сошла с ума? Посмотри по сторонам. Внимательно посмотри! Разве здесь, ночью, место для прогулок человека?

– Нет, я не сошла с ума, я просто не пошла на сговор… не предала себя, не предала моё сердце.

– Подумай, идти домой пешком 40 километров. Ждать, когда коченеет тело, это глупость!

– Да ещё какая глупость!..

– Нет, Вера, это не глупость, а гордыня!

– Даже если это и так, то я за неё плачу сполна, шагая по этой ужасной дороге, ночью, зато надо мной сияют звёзды и путь освещает луна, подругой стала она для меня!

С каждым шагом Вера всё глубже уходила в тайгу, но ни на одно мгновение не жалела о своём решении так бесславно закончить карьеру земского врача, ибо это решение давало ей необычайно глубокое чувство свободы.

Было уже далеко за полночь, когда путешественницу ослепила встречная машина, в это время в голове у Веры не было уже ни одной мысли, а поступательное движение по дороге совершалось ею автоматически. Оказалось, что за Верой в тайгу приехал Фёдор Николаевич на своей личной машине, потому что Лидия Ивановна не могла спать спокойно, зная, что её подопечная Вера Владимировна, доктор от Бога, вылечившая её от неизлечимой болезни, гуляет одна по тайге.

Для самой Веры возвращение домой был чудом, было спасением и благословением жить дальше.

Утром следующего дня Володя пришёл к выводу, что так больше продолжаться не может.

– Вера, ты не в состоянии воспитывать детей. Я увезу Таню с Витей в Караганду, а мы с бабушкой отправим их в школу и будем о них заботиться.

– Папа, я согласна с этим решением. Это будет правильно и для меня помощь. После новогодних праздников я поеду в Калининград, к Саше, и попробую там начать всё сначала.

Сердце у Володи болело в груди. Его единственная дочь не замечала того, как он мучился от бессилия ей помочь. Ему казалось, что причина Вериных несчастий заключается в его наступающей старости. Он дожил до того времени, когда уже не может защитить своего ребёнка, и теперь его обижают со всех сторон.

Как незаметно пришла старость. На улице Володя как ни старался идти с пешеходами в ногу, всё равно отставал, и управляться по хозяйству становилось уже труднее. Вот и зубные коронки сломались. Как теперь пойти к Петру Петровичу и поговорить с ним как коммунист с коммунистом, если его беззубый рот слова не проговаривал, а шмякал. Скупую слезу состарившегося фронтовика видел только Пират, который тоже не мог заступиться за хозяйку в силу своей собачьей доли. В те дни их обоих, пса и старика, успокаивало только то, что они в это трудное для Веры находились с ней рядом.

В последние дни Володя радовался переменам в настроении дочери, которая уже не искала виновных и не собиралась слепо повиноваться судьбе, – теперь его девочка выглядела борцом. Это был повод, чтобы оставить её самостоятельно искать своё счастье, побеждая сложившиеся обстоятельства.

Перед своим отъездом с младшими детьми в Караганду он благословил Веру на переезд в Калининград и сказал напутственное слово.

– Вера, твой брат Саша и его жена Галина нам задолжали приличную сумму денег. Пусть не весь долг, а только три тысячи долларов они дадут тебе для того, чтобы ты устроилась на новом месте. Галина обещала нам вернуть деньги через два месяца, а прошло уже более трёх лет, а долг платежом красен. Раньше мы с них долги не спрашивали, а теперь сам Бог велел. Каким мелочным оказался Пётр Петрович, как он поступил с тобой, а ещё старый коммунист! Мне непонятно, как так получилось, что единственного в деревне врача вынуждают уехать?!

– Папа, ты не волнуйся, всё очень просто. Главный врач Чернов знал, что меня приглашали занять его место, но он не знал, что я отказалась. Высокообразованная Гайдарчук собирается выиграть очередные выборы в председатели сельского совета. Меня уже просили представители трёх северных предприятий, обосновавшихся в нашем округе, выдвинуть свою кандидатуру на этот пост, и мне была обещана поддержка, но я отказалась, и отказалась категорически. Этому несчастная Гайдарчук не смогла поверить или не захотела, а с Петром Петровичем всё ещё проще, он хочет мой дом своей властью заведующего больницей передать своему сыну.

– Я вот что тебе скажу, Вера, на прощание. Пусть девизом у тебя будут слова товарища Сталина: «Наше дело правое, победа будет за нами!».

Витя и Таня обрадовались поездке в Караганду во время учебного года, а Вера, как могла, старалась эту радость детей не испортить своими слезами.

Болела Верина душа за будущее Андрюшино, за так и не построенную церковь, которая по документам носила название Святой Елены и Святого Константина.

Со своим имуществом Вера расставалась легко. Хрусталь, ковры, мебель и пианино уходили влёт. Продала и раздавала она своё добро со спокойной душой. Стайки опустели, и заготовленное летом сено жевать было уже некому. Только расставание с Пиратом далось ей очень трудно. Пирата забирала Фрида, которая подкармливала пса, когда Веры и детей не было дома, и любила его, но Пират был и оставался однолюбом.

Пират в Андрюшино пользовался славою непобедимого пса. Однажды зимой дети вбежали в дом с воплями, что Пират умирает. Вера, накинув шаль на плечи, выбежала во двор. Пёс без сил лежал на снегу рядом с собачьей будкой, а снег вокруг него быстро окрашивался в бурый цвет. Вчетвером они перенесли раненого Пирата в стайку к овечкам и уложили на сено. Вера обработала его раны и укрыла фуфайкой, потом они всей семьёй уселись рядом с ним, чтобы оказать ему моральную поддержку. Пират, не привыкший к такой сентиментальности хозяйки, любящим взглядом оглядел семью и поднялся на лапы, стряхнул с себя фуфайку и поковылял в другой угол стайки.

Вера сама не знала, почему Пират все эти годы был так ей верен. Иногда в сильные морозы Пират коротал вечера дома вместе с детьми, хотя это не входило в домашнее правило, по которому дом – для людей, а будка – для собак, но дети не любили это мамино правило. В её отсутствие Пират нежился в домашнем уюте, предпочитая лежать только на Вериной кровати, а теперь он страдал, видя, как разворовывают люди хозяйский дом, унося из него вещи и мебель.

Зная, что наутро Пирата заберут из дома его новые хозяева, Вера поздним вечером вышла на улицу, чтобы заранее попрощаться с ним. Пёс не спал, он внимательно смотрел на хозяйку, которая говорила ему ласковые слова, но не притих под её рукой, как это бывало, а вытянул голову к небу и тоскливо завыл. От этого воя сердце женщины стало истекать болью, а её глаза – слезами, а утром следующего дня Пирата увели со двора.

На своём последнем новогоднем балу в Андрюшино Вера была настоящей Золушкой, которую отправила на бал добрая фея. Она в бальном красном платье кружилась в вальсе с самыми искусными деревенскими танцорами. Радостно мелькали огоньки на ёлке, в вихре танца её юбка развевалась волнами, а красные туфельки словно скользили по воздуху. Вальсируя, она чувствовала себя счастливой, и от этого счастья улыбалась каждому, даже важной Наталье Александровне, сидевшей в дорогих одеждах на почётном месте.

А после Нового года к Вере в пустой дом зашёл кочегар Николай.

– Я прочитал ваше объявление. Вы продаёте дом?

Вера пригласила гостя сесть к столу.

– Дом я продаю, но его купить может только человек, умеющий рисковать. Этот дом на бумагах не существует. Это я выяснила в районе. Мой дом по бумагам числится недостроем, через него районная больница списывает свои долги. Но… я предлагаю вам не его купить, а купить у меня землю, на которой дом стоит. Вот за эту землю я более пяти лет платила налог, эту приусадебную землю я официально оформила в свою собственность. Никто в дом не может пройти по территории усадьбы без разрешения её собственника. За этот больничный дом никто не решится бороться, ведь кому нужны проблемы, тем более финансовые. Мафия не любит саморазоблачений. Поймите, Николай, кто не рискует, тот и не пьёт шампанское, хотя вы трезвенник.

Тракторист Николай был человеком не из робкого десятка, и деньги у него имелись. За один день оформили все бумаги, и хозяином Вериного двора, в центре которого находился дом-усадьба, стал тракторист Николай.

В последний вечер в пустом доме раздался громкий телефонный звонок. С Верой захотела поговорить акушерка, которая когда-то была уволена за пьянство.

– Вера Владимировна, я работаю в Тюмени, тоже акушеркой. Но я хочу вам признаться в том, что ставила в церкви свечи на вас за упокой. Простите. Я получила жизненный урок. Скоро состоится моя свадьба.

– Все мною прощены, как и вас я простила, а меня ждёт другая жизнь Я желаю вам счастья.

В ночь на Рождество Вера должна была покинуть деревню навсегда. В эту разлуку не смог поверить Иван Илларионович. Ещё до рассвета Вера пришла к нему в дом, чтобы попрощаться.

– Я тебя ждал сегодня ночью. Ты не пришла.

– Иван, ты ведь мог меня пригласить переночевать в твоём доме, но ты не пригласил. Прощай, и привет маме.

Она ушла и не увидела слёз закоренелого деревенского бобыля, а они бежали по его чисто выбритым обветренным щекам.

Из деревни Вера выезжала без особой огласки на машине лесников. Перед тем, как выехать из деревни, она попрощалась с Лидией Ивановной, чтобы обменяться последним напутствием.

– Прощайте, Вера Владимировна, не для ваших благородных ножек наши убогие деревенские дороги топтать, для ваших каблучков нужны другие дороги, заморские.

Тогда Вера ответила ей бравурно, чтобы не раскиснуть при расставании:

– Я приеду, чтобы вас навестить. На «Мерседесе» приеду к вам в гости с заморскими подарками. Приеду, чтобы отведать ваших вкуснейших пирожков, которым нет равных во всём мире.

Потом Вера с Катюшей отправились в путь. В райцентре Вера решила поставить точку в своей сибирской эпопее и попросила шофёра остановиться у типографии.

Заплатив редактору по тарифу, Вера написала небольшую заметку для публикации в местной газетке. В заметке она благодарила главного врача Чернова, фельдшера по детству Буталову и экономиста Андрюшинского сельсовета Гайдарчук за их содействие по улучшению её быта и ободрение в жизни, в которой ждёт её счастье и успех!

«Сделав дело, гуляй смело».

Выйдя из типографии, Вера направилась к машине лесников, где её ждала Катя. Она была на полпути к машине, когда за спиной раздались женские крики. Вера резко оглянулась через плечо. К ней на всех парах бежала высокая женщина, спотыкаясь в подолах норковой шубы, она задыхалась и что-то кричала на ходу. Кто такая? По утрам обычно люди не матерятся и не бегают сломя голову по центральным площадям райцентра. Вера прищурилась и к своему удивлению разглядела в этой норковой ругательнице Гайдарчук, а потом и расслышала то, что она кричала.

– Как… ты… посмела… уехать! Осенью… приедешь… (плохое слово) …картошку собирать! А то… я тебе …твою… (опять плохое слово)!

Расстояние между Верой и Гайдарчук было в пользу Веры, поэтому та бездумно сложила дулю в сторону бежавшей к ней Андрюшинской ведьмы и сразу почувствовала себя отомщённой, а потом спокойно уселась в машину и отправилась в своё великолепное будущее.

Можно сказать, что для Веры жизнь в Андрюшино являлась сибирской ссылкой, закончившейся бегством, но это не так!

Это было славное время её жизни, богатое событиями, историями, свершениями и падениями. В Андрюшино воплотились мечты её юности: работать земским врачом, ходить по грибы, выгонять корову по утренней заре, управляться по хозяйству, купаться в таёжной речке, водить хороводы на Масленицу. Она познакомилась с удивительным народом, мудрым, щедрым и самодостаточным, которого на мякине не проведёшь.

В этой деревне Вера стала слышать тихий Божий голос и училась доверять Господу Христу.

И в этой сибирской деревне прошло счастливое детство её детей, которое всегда будет с ними, согревать их теплом материнской любви, таёжным запахом приключений, ребяческим озорством и закалкой в крестьянском труде.

С её отъездом в Андрюшино не произошло землетрясения, не случилась гроза в январе. Жизнь в деревне текла своим чередом.

Чернов проработал всего несколько месяцев после её отъезда и был с позором уволен, а со следующего года место заведующей Андрюшинской больницы заняла фельдшер Буталова Наталья, она выжила из деревни еще одного врача, и на этот раз не притворялась добренькой. Вскоре вместо участковой больницы в Андрюшино открылась скромная амбулатория.

Гайдарчук заставила население выбрать её председателем сельсовета, но никому от этого лучше не зажилось. Четыре года у власти окончательно испортили её характер, а потом её переизбрали. Потребовав от Ивана Илларионовича пожизненных алиментов на сына, Гайдарчук тоже просчиталась. Бывший любовник угроз очень не любил, он сделал официальный тест на родство с предполагаемым сыном, и оказалось, что мальчик не мог быть его сыном. Узнав об этом, муж Гайдарчук уехал в Белоруссию и сына с собой увёз.

Так Гайдарчук осталась без работы, без мужа и без детей, и друзей у неё тоже не было. Кое-как дождавшись пенсии, она почувствовала себя опустошённой и коротала дни в частых запоях.

Старания Петра Петровича поселить во врачебном доме своего сына оказались напрасными. Его сын умер от злокачественной болезни уже на следующий год после отъезда Лебедевой из села, а через год умерла и его жена, но старик на старости лет женился на молодухе.

Лидия Ивановна вышла на пенсию по выработке стажа, а её муж – по выслуге лет, но и на пенсии они жили счастливо и честно, их дети получили образование, создали свои семьи и обосновались в Тюмени.

А нашу героиню ждали приключения на пути к исполнению той мечты, которую она чуть было не забыла.