В далеком восемнадцатом веке в казахские степи вошел конный отряд сибирских казаков с царским указом основать пограничную заставу на юге России. За отрядом казаков тянулись лошадиные повозки с провиантом и домашней утварью, а за повозками в облаке пыли скрипели телеги, в которых уже не один месяц кочевали казачьи семьи. Вслед за обозом продвигалось по степи небольшое стадо крупного и мелкого рогатого скота, охраняемое злыми от голода и жажды овчарками.

Бравый есаул на гнедом скакуне ехал впереди отряда, в его задачи входило отыскать наиболее благоприятное место для основания пограничной заставы. День клонился к вечеру, как вдруг перед ним открылся вид на озеро, разлившее свои изумрудные воды у подножия высокой горы. Лицо неулыбчивого есаула просветлело, он приостановил коня. За ним, как по цепочке, спешился весь отряд. Красота степного простора никого не могла оставить равнодушным.

На другом берегу озера зеленая гора издалека напоминала двугорбого верблюда, решившего отдохнуть на берегу, со склонов горы сосновый бор сходил к озеру, словно решил испить водицы, и в озерной глади отражалась его вечная зелень. С другой стороны озера берег был пологим, кое-где заросшим камышом, и волны лениво накатывались на песок и манили путников искупаться.

Видя это приволье, есаул в раздумье поцокал языком, многозначительно протер шею белым шарфиком и дал знак отряду располагаться на ночлег. Тут же загорелые ребятишки спрыгнули с телег и с радостным гиканьем ринулись к воде, пока их матери и отцы готовились к ночевке.

На землю спустился теплый летний вечер, а утром следующего дня есаул объявил казакам свое решение о том, что на пологом берегу озера будет заложена пограничная деревня. Это был исторический момент для Зеренды и ее будущих жителей.

Можно предположить, что местные жители, казахи, чьи предки были захоронены в этих землях, не оставили поход казаков без внимания. Когда казаки вторглись на территорию Казахстана, аксакалы среднего джуза, одной из трех казахских родовых династий, решили силой остановить продвижение отряда русского царя вглубь степи. За горой, примыкающей к озеру, готовились к бою вооруженные конные джигиты, но… царские казаки вовремя остановили свое шествие, а их миролюбивое житье, трудолюбие и мастерство по обустройству поселка на берегу степного озера охладили воинский пыл джигитов, и старейшины казахского рода мудро поменяли свои планы. Вскоре между казаками и казахами был установлен мир и налажены торговые отношения.

Это озеро издревле звалось Зеренда. Точно утверждать, откуда пришло это название, никто не решался, поэтому легенду старожилов о возникновении озера Вера приняла за быль, уж очень красива была эта история о любви.

***

На дне озера столетиями лежит обручальное кольцо прекрасной Айнагуль. О красоте Айнагуль слагались песни, которые пелись по всему привольному Казахстану. Отец Айнагуль был богатым человеком, он имел стада и аулы. Как сияющей жемчужиной, любовался бай дочерью, строя планы поиска для нее достойного жениха, и когда девушка вошла в года, к ней посватался южный хан, он давал за нее богатый калым.

Но Айнагуль не любила знатного старца, ее сердце было отдано молодому джигиту, который проскакал через всю степь, чтобы у подножья Алатау взглянуть на красоту девушки и сложить о ней поэму. Он был беден, но талантлив и горяч.

Костер можно разжечь с одной искры, а любовь – с одного взгляда. Влюбленный джигит пел о любви так проникновенно, что и самое холодное сердце человека таяло под звучание его домбры, и самые сухие глаза наполнялись слезами, но сердце отца прекрасной Айнагуль было сделано из камня, на котором были высечены всего лишь два слова: «почет» и «богатство».

Отказ дочери выходить замуж за богатого и знатного жениха очень разозлил бая, и он схватил поэта и заключил его в темницу, а саму Айнагуль решил насильно отдать в жены хану, гнева которого он сам боялся, потому что так повелось, что отвергнутый хан имеет право мстить всему роду невесты, отказавшейся стать ему младшей женой.

Гордая Айнагуль не пожелала закончить жизнь в гареме хана, она под покровом ночи обманула стражников, освободила возлюбленного и сбежала с ним из родного дома.

Вольные степи Среднего джуза казались влюбленным надежным укрытием от погони, высланной вслед беглецам. Они уже приближались к спасительной горе, похожей на спящего у озера верблюда, когда одна из стрел байских слуг пронзила грудь юноши. На руках нежной Айнагуль умирал поэт, чьи песни о любви до сих пор поет вся казахская степь.

Дикие крики разъяренных погоней джигитов, ржание и топот взмыленных коней, пронзительный свист кнутов и смертельный полет стрел уже не пугали Айнагуль. Прекрасная из прекраснейших дочерей Казахстана сняла со своей руки серебряное колечко с бирюзой – тайный подарок ее матери – и бросила его оземь. Тут же из-под земли забили источники кристально чистой воды, которые навсегда укрыли влюбленных от погони и от мирского зла.

В названии Зеренда можно найти корень казахского слова «обручальное кольцо».

***

У Веры, приехавшей в Зеренду, тоже имелись подаренные мамой золотые кольца, которые, впрочем, не имели силы открывать источники воды и почему-то постоянно терялись. Администрация райбольницы сняла для нее комнату в крестовом доме у бабы Кати, которая одиноко жила на краю деревни, у самого леса, в пяти минутах ходьбы от больницы.

Баба Катя была дочерью потомственного казака, и ее казацкая стать чувствовалась во всем: в разговоре, в делах и в общении с молодым врачом. Преклонный возраст старушки не мешал ей быть гордой и умной.

– Жить будешь в этой комнате, готовить – на печке. Печь я буду протапливать каждый вечер. Ложусь спать я в девять часов вечера. После семи входная дверь будет на замке. Туалет – за поленницей. Баня – по субботам.

Прочитав эту инструкцию, баба Катя чинно удалилась в свою просторную кухню, где возвышалась ее деревянная кровать.

Вера с тоской осмотрела узкую комнату, где впритирку со старинным диваном и пружинистой койкой стоял старинный шифоньер. Вместо двери в дверном проеме висели сатиновые шторки.

Опять ей предстояло приспосабливаться к новым условиям жизни, но ее радовало только одно обстоятельство – за шторкой жила еще одна живая душа в обличии строгой бабушки Кати.

Готовить девушка не собиралась, поэтому после работы она питалась всухомятку, покупая в поселковом магазине колбасу и яблоки, чтобы «заморить вечно голодного червячка». Дверь в шкафу хоть и была в наличии, но закрывалась неплотно, поэтому остатки колбасы повадился доедать бабушкин любимец – противный хвостатый проходимец кот Васька, который имел здоровый аппетит и пытался грызть даже яблоки… О мышах Вера боялась и подумать. Через неделю она стала питаться в больничной столовой, а вечером вместо еды читала медицинскую литературу.

Теперь работа врачом стала для нее единственным смыслом и отрадой в жизни.

Прошла неделя, Вера еще не совсем адаптировалась к своему врачебному статусу, а ей уже пришлось спасать младенца, рожденного дома. Маму с новорожденным в больницу привезли на попутной машине. Реанимационные мероприятия назначались Верой автоматически, но они запаздывали с эффектом, а через 20 минут борьбы за жизнь младенца он выгнулся дугой и перестал дышать.

В этот момент Вера пожалела, что она не умерла вместе с ним. Летальный исход наступил без установки клинического диагноза! Девушка сидела у кроватки с трупом младенца, не веря случившемуся, когда ее срочно вызвали на экстренное заседание медсовета, где в траурно-торжественной обстановке Вере был объявлен строгий выговор, после которого с назидательным словом выступил главный врач района:

– Я не сомневаюсь, что вы, Вера Владимировна, сделали всё возможное для спасения этого ребенка, но ваша тактика была неверной. Вы взяли на себя всю ответственность за жизнь ребенка, в то время как надо было вызвать главных специалистов и поставить в известность руководство больницы. Вам объявляется выговор без занесения в трудовую книжку, но учтите на будущее, что профессия врача – не профессия одиночек! Все надо решать коллегиально. Так, медсовет закончен, работаем!

После получения первого в жизни выговора Вера внутренне собралась, спокойно поразмыслила и пришла к выводу, что ребенок умер от столбняка, от которого умирали младенцы в Средние века.

Первый год врачебной практики был временем, когда знания подкреплялись опытом, а опыт требовал еще больших знаний. До Веры начинала доходить вся степень юридической ответственности врача за свои решения, которые должны были не навредить больному, а помочь ему справиться с болезнью.

Ответственность врача перед родителями за здоровье их детей – одна из самых болезненных сторон в педиатрической практике. Потому что эта ответственность должна быть обоюдной, но при неблагоприятном течении болезни вину брали на себя врачи, а наибольшие страдания выпадали на долю родителей умирающего ребенка.

Однажды ночью в приемный покой больницы поступил двухмесячный ребенок, привезенный мамой из далекого аула. Вера не отходила от больного мальчика ни на минуту, консилиум педиатров подтвердил ее опасения, что болезнь зашла слишком далеко – началось заражение крови, и реанимационные мероприятия имели лишь временный эффект. Неблагоприятный прогноз, нельзя было принимать как уже свершившийся факт, поэтому Вера с медсестрами детского отделения боролись за каждую минуту жизни ребенка.

С рассветом в ординаторскую робко постучалась мама мальчика, жизнь которого определялась уже минутами. Осторожными шагами подошла она к столу, где Вера корпела над своими конспектами по педиатрии. Рослая здоровая казашка, у которой дома осталось еще восемь детей, не стала упрекать молодого доктора в неэффективности лечения или грозить ей будущими разборками. Нет, она неожиданно стала успокаивать молодого доктора Веру, которая изо всех сил старалась изменить судьбу ее сына.

– Дорогая доктор, не надо мучить себя и моего сыночка. Дай ему умереть спокойно. Аллах дал – Аллах взял.

С восходом солнца ребенок умер. Эти тихие слова матери не пришлись Вере по душе, ведь зачем нужен врач, позволяющий больному ребенку отдавать Богу душу?

– Теперь Аллаха вмешивают в судьбу человека. Сначала – тетя Пана, а теперь – эта казашка. Но кто-то должен помешать смерти? Человек не может безропотно умирать по болезни или от несчастного случая, или просто потому, что пошел не той дорогой. Я не знаю, почему одни умирают, а другие выздоравливают, почему одни умирают больными, а другие – абсолютно здоровыми. Может быть, это и не мое дело – знать, почему это происходит, происходило и, видимо, будет происходить, но за жизнь каждого человека следует бороться, хотя бы потому, что эта борьба дает надежду. Если, умирая, больной вспоминает Бога, то пусть вспоминает, а я буду вспоминать свои знания и стоять до последней минуты в борьбе за его жизнь.

Вот так просто Вера разрешила для себя вопрос, в котором могущество Бога и опыт человека, жизнь и смерть, надежда и бессилие соединялись вместе по непонятным для человека законам жизни… или, может быть, смерти?

В ординаторскую детского отделения любили заходить на чай врачи из других отделений. Однажды в гости к педиатрам зашли Элеонора Соломоновна, врач-гинеколог, и Людмила, двоюродная сестра Ларисы Канариной, которая способствовала Вериному распределению в Зеренду. Людмила работала районным отоларингологом и располагала к дружбе каждого человека открытостью своей души и врожденной добротой.

Вера приветливо кивнула коллегам и продолжила со старательностью первоклассницы писать очередную историю болезни, прихлебывая при этом пустой чай из граненого стакана.

Элеонора Соломоновна уже давно присматривалась к новому педиатру, которая месяц назад спасала ее дочь.

Трехлетняя Ирочка слабела на глазах от злокачественно высокой температуры центрального происхождения. Для снижения температуры ей было показано внутривенное введение медикаментов, но никто из педиатров не решался активно вмешиваться в лечение врачебного ребенка, и тогда Вера, как педиатр без году неделя, взяла ответственность за лечение девочки на себя, обозвав Элеонору «мамашей».

– Мамаша, возьмите больную дочь и пройдемте в процедурную, – тоном, не допускающим возражения, приказала Вера Владимировна и первой отправилась в процедурную, где в присутствии отца и матери больной девочки ей пришлось самой поставить капельницу, так как у процедурной медсестры задрожали руки, ведь отец девочки был не просто хирургом, а еще и бессменным парторгом райбольницы. После капельницы состояние Ирочки стало быстро улучшаться, поэтому ни Элеонора, ни ее грозный муж не могли и слова сказать против адекватного лечения их дочери.

«А, вот, интересно, – продолжала думать про себя Элеонора, откусывая пирожок из больничной столовой, который купила для коллег, – эта Вера Владимировна что за фрукт такой? Вот сейчас она сидит паинькой среди невообразимого бумажного хаоса, а когда делает обход, то пугает своей серьезностью и субординацией не только нянечек и санитарок, но и опытных медсестер. Что-то с ней не так… Ни с кем не знакомится, кукует вечера с бабой Катей и на работу бегает, как на свидание.

Элеонора Соломоновна поставила стакан с чаем на поднос и обратилась к Вере, занятость которой начинала ее раздражать.

– Вера Владимировна, вы у нас еще новенькая, поэтому не знаете, что в нашей больнице прижился неуловимый вор. Завтра день получки, постарайтесь спрятать деньги куда-нибудь подальше, а иначе их украдут. Я вас заверяю: больничный вор не дремлет.

– Элеонора Соломоновна, я не собираюсь прятать деньги, – безучастно промолвила Вера, не отрываясь от писанины, все мысли ее были заняты подготовкой к обходу больных детей.

– Это почему же? – полюбопытствовала Элеонора, взяв с тарелки второй пирожок.

– Потому что у меня деньги не украдут… Элеонора Соломоновна, вы поперхнулись? Давайте я вам постучу по спине?

Но Элеонора отрицательно помотала головой, потом, откашлявшись, вновь принялась задавать вопросы:

– Почему же у вас не украдут? У всех крадут, а у вас не украдут?.. Вы думаете, что вы вся такая и эдакая и вы здесь ни при чем? Откуда такая уверенность?

Теперь все врачи в ординаторской с интересом смотрели на Веру, которая уже собирала листы назначений в стопочку. Когда на ее рабочем столе вновь все лежало на своих местах, она внимательно посмотрела на коллегу из-под очков.

– Как вам это объяснить?.. Во-первых, я никому не сделала зла. А во-вторых, если вор в белом халате, то на нем колпак горит, а горит он от стыда, уважаемая Элеонора Соломоновна. Так что не все коту масленица, скоро и его выведут на чистую воду. А вас лично, Элеонора Соломоновна, вор что, пощадил? – обратилась она напоследок к инициатору этого разговора.

Элеонора Соломоновна обрадовалась внезапному вниманию к ней собравшихся врачей.

– Я тоже его жертва! – гордо подтвердила она. – Из моего кошелька были похищены пятьдесят рублей. Я закрыла весь роддом и лично обыскала каждую медсестру и санитарку в отделении, но деньги так и не нашлись.

– А у меня сегодня деньги из кошелька украли. Я точно знаю, что перед работой я положила в кошелек десять рублей. Когда я уходила на кухню, чтобы снять обеденные пробы, то в кошельке в кармане халата лежало десять рублей, а когда возвратилась, то только пять. Хорошо, что Элеонора Соломоновна пирожков к чаю купила, – с печалью в голосе завершила разговор Неля Никаноровна, заведующая детским отделением.

Тут в ординаторской начался переполох. Каждому хотелось высказаться о наглости больничного вора.

– Вор похитил деньги из моего сейфа с партийными взносами. Таких проблем не пожелаешь никому, – с грустью посетовала Нина Ивановна Рябина, райпедиатр, казначей партийной организации больницы. Нину Ивановну поддержала Людмила, взявшая под свое крыло Веру, как школьную подругу двоюродной сестры.

– Вера Владимировна, у нас в отделении недавно пропали деньги у одной медсестры. Эти деньги она копила полгода и прятала за противопожарным щитом, хотела девочка купить себе к зиме теплые сапоги. Скоро начнутся холода, а деньги исчезли!

– Прямо какая-то воровская мистика происходит в нашей больнице! – задумчиво произнесла на выходе из ординаторской любительница детективов Тамара Михайловна, участковый педиатр с большим стажем. Тамара Михайловна выросла в Зеренде, имела манеры провинциалки средних лет и восхищала Веру талантом непревзойденного диагноста.

Наступил день получки, против своих правил Вера спрятала сто рублей за обложку записной книжки. К вечеру ее записная книжка, как и ее первая получка, пропали бесследно. Конечно, девушка огорчилась, но тут неожиданно пришел денежный перевод от студенческой подруги, Ирины Борисовой.

Поздней осенью, по завершении дачного сезона, Веру навестили родители. Они приехали в Зеренду с ящиками всяких гостинцев, чем несказанно обрадовали бабушку Катю. Яблоки, варенье, всевозможные засолки и консервы, пласты соленого сала и еще много чего вкусного привезли они дочери. После их отъезда баба Катя предложила своей постоялице ужинать вместе. На ужин к бабушке приходила семья ее дочери, поэтому сначала Вера отказалась от совместного ужина, но после того, как баба Катя преподала ей урок мудрости, согласилась.

– Вера, – сказала строго баба Катя, – на меня ты можешь обижаться, но на хлеб – не смей!

За крепким самодельным кухонным столом каждый вечер в семь часов собиралась небольшая семья дочери бабушки Кати, в которую входили тетя Полина, ее муж Василий и дочь Лариска, Вера, квартирантка, и сама хозяйка дома, баба Катя.

На столе сопел толстый самовар, внутри которого шипели горячие угли, и заварной чайник по-купечески восседал наверху трубы, точащей из самовара. После сытного ужина следовало чаепитие, за которым неспешно велась беседа о событиях минувшего дня. Большие кружки наполнялись чаем со сливками, и тетя Поля внимательно следила за тем, чтобы у Веры не было толстогубого жениха, поэтому она наливала чай до самых краев чайной кружки.

Каждой минутой такого семейного застолья Вера дорожила, поэтому всегда старалась в семь часов быть дома. Строгая баба Катя постепенно оттаяла, то ли от Вериного послушания, то ли от ее желания не пропустить час вечернего чаепития, и согласилась принять Веру в свою семью тринадцатой внучкой.

Больше всего любила девушка общение с бабой Катей, оставаясь с ней наедине перед сном. Сидя на высокой деревянной кровати в длинном белом льняном платье и с белым чепчиком на голове, старушка рассказывала ей удивительные истории о прошлом казачьей станицы, об обычаях и традициях казаков. Эти истории делали Веру причастной к истории Зеренды, и под шорох горящих углей она забывала свою собственную жизнь и на какое-то время становилась дочерью семейства Орловых, донских казаков.

***

Родительский дом Орловых был крестовым, это значит, что пять окошек в горнице выходили на улицу, чтобы все в деревни видели, что в доме сидит девица на выданье.

«Раз в крещенский вечерок девушки гадали…» Однажды молоденькая казачка Катя сидела подле печки и гадала на жениха, складывая из лучинок колодец. Колодец должен был быть глубоким, чтобы свет от горячей печи не попадал на дно. В полночь Катя заглянула внутрь построенного ею перед печкой колодца, и в его глубине увидела красивое лицо своего суженого-ряженого, а на следующий день порог ее дома переступил молодой удалец, и лицом он был точь-в-точь как жених из крещенского колодца. Вскоре Михаил сосватал Катюшу, и весной того же года им сыграли свадьбу, на которой веселились только семейные пары. По станичной традиции, идущей из старины веков, одинокие молодые люди на свадьбу не приглашались, всю неделю до венчания девицы и парни прощались со своими друзьями, которым предстояла долгая супружеская жизнь.

***

При воспоминаниях о собственной свадьбе взгляд старушки помолодел, и она, как девочка, стала весело болтать босыми ногами, свисающими с высокой кровати.

***

Для быстро растущей своей семьи Михаил построил большой добротный крестовый дом на краю Зеренды, рядом с лесом. Хозяйство росло и расширялось, Михаил и Катя трудились, не покладая рук, чтобы жить достойно, долго и в согласии, но случилась революция. Михаил, человек гордый и нелюдимый, не захотел делиться своим добром ни с кем и не стал записываться в колхоз, так как в душе был неисправимым собственником.

Какое-то время Катя и Михаил жили хорошо и при советской власти, даже лучше, чем их односельчане-колхозники, но вскоре их сытной жизни пришел конец: Михаила арестовали и сослали в лагерь для врагов народа, расположенный под Петропавловском. Каждую последующую осень Катя пешком отправлялась в Петропавловск, неся на своих плечах мешок с передачей для своего хоть пусть и сердитого, но горячо любимого мужа, а дети оставались дома, где старшие присматривали за младшими.

***

При упоминании о Петропавловске Веру одолел неприятный озноб. Она не любила этот город и его опасных таксистов-частников.

– Баба Катя, а сколько же дней вы шли в Петропавловск? Это же очень долгий путь, да еще пешком.

– Сколько? Однако сколько дорога вела, столько и шла. Топала себе по дороге и топала до кровавых мозолей. А сколько дней? Да кто их считал? Иногда добрый человек на повозку посадит, так на повозке быстрее выходило.

***

В одну из зим, когда Михаил был еще в тюрьме, в семье закончилась мука, но в коробах оставалось немного немолотого зерна, что выдали Катюше по осени за трудодни, она после ареста мужа вступила в колхоз. После недели буранов прояснилось, и женщина отправилась на мельницу, что стояла на противоположном берегу озера, с заплечным мешком немолотого зерна напрямую, по толстому льду. Детям же было строго наказано сидеть дома тихо, не шалить и ждать мать к вечеру.

В тот день с самого утра у мельницы толпились люди. Когда подошла Катина очередь молоть зерно, стало вечереть, и снова пошел густой снег. С мешком муки женщина спешила домой, радуясь про себя, что скоро ее дом наполнится запахом пекущегося хлеба, ведь Катя не помнила, когда она досыта ела – все детям отдавала.

Дорога домой всегда кажется короче, чем из дома. Ночь подкралась быстро. Вскоре в темноте и снегопаде пропала протоптанная тропинка. Теперь Катя шла осторожно, боясь сбиться с пути. Главным ориентиром были огоньки, которые, как по команде, вспыхнули в окнах односельчан.

Вдруг вечерние огни запрыгали перед глазами и пропали, ноги не находили опоры, и холодная вода подступила к горлу. Женщина провалилась в ледяную прорубь, не проронив ни единого звука, безропотно пошла ко дну, принимая смерть как что-то данное ей судьбой.

«Боже, как все просто закончилось… Еще минута – и придет конец моим мучениям… Я так устала».

Страха смерти не было. Вода обжигала и не давала вздохнуть хотя бы разок. Тело женщины, сведенное холодом, быстро теряло чувствительность. Из смертного оцепенения ее вывела острая мысль о детях, которых она, уходя, закрыла на наружный замок. В сознании пронеслись ужасные сцены голодной гибели детей, крики которых никто не услышит, и, содрогнувшись от того, какую смерть им предстояло пережить, Катя всем своим коченеющим телом рванулась вверх, к ледяной кромке проруби. Голова ее уперлась в черно-синий ледяной потолок.

«Господи, помоги! – твердило ее сердце. – Не допусти, Господи! Не допусти! Господи, помоги! Век буду благодарна».

Мозг пульсировал в такт ударам сердца. Когда окровавленные руки женщины вцепились в ледяной край проруби, пришло понимание близкого спасения. В последний момент она сделала отчаянный рывок, еще рывок – и вот она уже лежит на льду и полной грудью втягивает в себя морозный воздух.

Домой она шла, прижимая руки к груди и стараясь делать широкие шаги, а за ее спиной болталась кожаная котомка с мокрой мукой. Снегопад прошел, небо прояснилось, и в вышине над лесом заблистала яркая звезда. Уже под утро, когда мучная похлебка, сваренная на скорую руку, утолила голод детей и они уснули, Катя долго глядела в окошко, с благодарностью вспоминая звезду, что указывала ей дорогу домой, а во сне к ней приходил муж. Обычно скупой на ласку, во сне он улыбался.

***

Всякий раз в конце своих историй баба Катя, вздыхая, произносила одну и ту же фразу:

–– Эх, от старого-то отошли, а к новому-то не пришли.

Вера уже знала, что означали эти слова. Когда-то за лесами следили сами жители станицы, лес был поделен по фамилиям зерендинских казаков. Ягоду собирали не раньше сроков ее спелости, охотились только по нужде, питались казаки без всяких диет, потому что, со слов бабы Кати, «надо есть, пока рот свеж, а как увянет, то сам перестанет».

Баня у бабы Кати топилась по-черному, и Вера не раз в ней угорала, потому что в баню она шла в самый первый жар. В банный день в доме Орловых собирались все дети бабы Кати. Сыновья с невестками приезжали из города, а дочери жили рядом, и все приходили в отчий дом со своими семьями. Пока мылись в бане мужчины, в парадной комнате, окнами на улицу, сдвигались столы, дочери готовили в кухонном закутке ужин, а невестки накрывали на столы. Вся эта кухонная суматоха крутилась вокруг бабы Кати, которая занимала свое тронное место на кровати и отдавала одно распоряжение за другим. За субботним ужином в горнице рассаживалось человек двадцать. Вера, как тринадцатая внучка, сидела в самом конце стола.

Водку пили только женщины, а сыновья бабы Кати довольствовались родниковой водой. После ужина семья Орловых заводила песни-баллады, которые пелись то одним голосом, то семейным хором. До самого рассвета слушала Вера эти жалобные песенные истории, от которых болела ее душа.

– Не шейте… мне бе… – выводил одинокий женский голос, и потом запевали все разом, на несколько голосов:

– …лое платье, оно мне совсем… не к лицу-у-у…

Потом опять женский голос жалобно выводил:

– А шейте мне… жел… – и опять хор допевал:

– …того цвета, я с милым в разлуке живу…

У этой песни был очень печальный конец. Вера сидела за столом и подпевала про себя, потому что вслух петь не решалась, ибо обладала каким-то «белым голосом».

– У тебя, Верочка, совсем белый голос, под тебя никак не подстроишься, – часто говорила баба Катя, когда девушка мыла посуду после застолья и негромко пела песни казаков, которые легли ей на душу. Девушка очень жалела, что не росла в деревне, где дети с самого рождения учатся подпевать родителям, сидя на крылечке или собравшись возле теплой печи, тогда как в городских домах с наступлением вечера дети и их родители обычно расходятся по своим комнатам, словно чужие друг другу.

В декабре Вера взяла на себя ответственность за проведение новогоднего праздника для медиков райбольницы. Ее об этом никто не просил, но комсомольский долг не только взывал к ее совести, но и требовал активных действий. Праздник удался на славу, многие были в костюмах, а Голубой огонек превзошел все ожидания: смеялись все, кто верил в новогодние сказки и кто не верил, а под рождество Вера с удовольствием хулиганила вместе со своими коллегами. Они бродили по деревне, смеялись, балагурили, потому что были ряжеными. Девушка чувствовала себя неловко в вывернутой дубленке, но поверила бабе Кате на слово, что в Рождество полагалось народу гулять.

Природа готовилась в весне, а страна – к празднику 8 Марта. Вера задержалась в ординаторской родильного отделения, дописывая истории новорожденных. Вдруг дверь отворилась и в комнату вошли двое мужчин. Это были Рогачев, заместитель главного врача по лечебной части, и Сдобин, талантливый врач-гинеколог, которого Вера боготворила.

Вера восхищалась Сдобиным, любовь этого гинеколога к беременным женщинам творила чудеса. Иногда его мимолетная шутка стимулировала родовую деятельность гораздо лучше всех лекарств. Сколько ночей проводил он в своем отделении, чтобы не допустить выкидыша, чтобы беременность закончилась нормальными родами. Вера была свидетелем спасения беременной, доставленной в роддом в состоянии тяжелой эклампсии, и рождения ее здорового ребенка. Сдобин был энтузиастом акушерского дела. Если женщина решалась на аборт, то он уговаривал ее родить ребенка, а если уговоры не помогали, то он упрашивал женщину родить ребенка лично для него, и однажды в его семье появилась четвертая девочка, рожденная казашкой в подарок своему гинекологу.

Так вот, этот Сдобин и Рогачев вошли в ординаторскую как оккупанты и на глазах изумленной Веры закрыли за собой входную дверь на ключ. В комнате их стало трое, и первым заговорил Рогачев, как второе административное лицо после главного врача:

– Вера Владимировна, все, что мы вам сейчас скажем, сохраните в тайне. Вы согласны?

От этой торжественности в голосе Рогачева Вера, не думая, послушно кивнула, хранить тайны она умела, потом в разговор вступил Сдобин:

– Вы знаете, что в нашей больнице орудует вор? Это недопустимая ситуация для лечебного учреждения.

Вера едва открыла рот, чтобы сообщить коллегам свое мнение по этому поводу, но ее перебил Рогачев:

– Мы подозреваем в этом воровстве одного врача нашей больницы, но подозрение – это еще не доказательство вины. Понимаете, о чем мы говорим?

Вера никак не могла взять в толк, что от нее хотят гости. Неужели Сдобин и Рогачев подозревают в воровстве ее саму? Ведь согласно присказке бабы Кати нельзя «зарекаться от тюрьмы и от сумы»…

– Вера Владимировна, я уже поседел от пропажи денег в нашем отделении, ведь пропадают деньги не только у медицинского персонажа, но и у наших пациентов. Это позор на всю больницу, а мы только руками разводим, – устало проговорил Сдобин, который уже трое суток не выходил из операционной. После него слово взял Рогачев:

– Чтобы покончить с воровством, мы подключили милицию и решили изловить вора с поличным. Теперь, внимание… мы вручаем вам кошелек… Носите его в сумке, или в халате, или положите его в ящик рабочего стола. В нем нет денег, но он взрывается, поэтому не пытайтесь даже спросонья его открыть!

Рогачев протянул Вере большой кожаный кошелек, напоминавший сплюснутого крокодила. Девушка взяла кошель двумя пальцами и посмотрела на Рогачева.

– Что все это значит? Что мне с ним делать?

– Ничего не делать, только не открывать! Всё должно пройти как по маслу. Вор соблазнится, как пить дать соблазнится! Он втайне откроет кошелек, кошелек взорвется, выбросив в лицо вору несмывающийся розовый порошок. Когда это все случится, вам надо немедленно сообщить о краже мне или Сдобину, а мы сразу же подключим милицию.

Судя по раскрасневшимся лицам коллег, эта операция просто обязана была увенчаться успехом, но Вера сомневалась.

– Но почему именно я должна носить эту «крокодилову бомбу»?

– Вера Владимировна, вы только не обижайтесь, но вы являетесь отличной приманкой для воров всех времен и народов. Чтобы у вас что-то не украсть – надо постараться! Где вы оставили свою сумку, отправляясь на роды?

Вера стала оглядывать ординаторскую. Ее сумка некрасиво валялась на диване, и из ее раскрытого рта торчали стетоскоп, завернутая в бумагу булочка и учебник по неонатологии. Вера не стала обижаться, а вошла в сговор со своими старшими коллегами, и с тех пор она постоянно носила с собой этот таинственный кошелек.

Прошел месяц, другой, а на кошелек никто не покушался. Постепенно Вера привыкла к своей секретной миссии, а потом вовсе забыла о тяжелом кошельке, болтающемся среди других вещей в ее необъятной сумке.

В конце зимы бригада врачей поехала в дальний казахский аул. Вера сидела на заднем сиденье больничного уазика и думала о предстоящем участии в районном конкурсе самодеятельности, ведь, если взялся за гуж, не говори, что не дюж.

– С мужчинами проще, они возьмут сапоги в милиции, – рассуждала Вера вслух, но говорила сама с собой, сидя на заднем сиденье машины.

Слева от нее сидела со скучающим лицом терапевт, справа – работница методкабинета, а на переднем сиденье в шубе с белым песцом восседала Элеонора Соломоновна. Никто из сидящих в уазике участия в самодеятельности не принимал, а зря, ведь в концертной программе был запланирован танец кадриль в исполнении гинеколога Сдобина, хирурга Мендыбаева, молодого стоматолога, шофера Виктора в паре с тремя молоденькими медсестрами и одной санитаркой! На репетиции танцевального кружка собирались зрители, как на вечер юмора. Никто из мужчин кадриль танцевать не умел, но все очень старались, и кадриль в их исполнении напоминала веселую деревенскую карусель-дребедень.

– …Но где взять танцевальные костюмы для девушек? – продолжала рассуждать Вера, хотя творческий престиж районной больницы никого из врачебной бригады не интересовал, но никто и не перебивал.

– Если сшить сатиновые юбки, а девушек попросить найти белые кофточки, то на юбки надо будет купить красный сатин в белый горох. В селах, далеких от райцентра, можно найти и прошлогодний снег. Сколько же метров сатина нужно на пышные юбки для четырех девушек?

И этот вопрос Веры остался без ответа, поэтому ей ничего не оставалось, как заняться подсчетом самостоятельно, без профессиональной поддержки швеи.

– Если по два метра на юбку, то всего мне надо купить восемь метров. Если купить еще по метру на девушку, то можно сшить веселые жилетки. А если добавить еще по метру, то получится по четыре метра на человека, и тогда выйдет четыре платья для кадрили! То есть мне нужно купить шестнадцать метров сатина, и вопрос с танцевальными костюмами будет решен!

– Вера Владимировна, а деньги для этого у вас есть? – неожиданно спросила Элеонора Соломоновна, при этом ее голова чуть откинулась назад.

Этим вопросом она попала в самую точку, ведь о деньгах Вера вовсе не подумала. Она никогда не считала свои деньги, оправдываясь тем, что деньги или есть, или их нет.

– О, Элеонора Соломоновна, если не хватит, то займу у кого-нибудь, лишь бы ситец был в магазине… Кто хочет дать мне взаймы денег на костюмы для больничной кадрили?

Желающих занять деньги Вере в машине не оказалось, хотя она просила не для себя – для общего дела, но унывать не собиралась, лишь бы ситец был в продаже, а там чем черт не шутит.

Врачебная бригада прибыла в деревню еще до обеда. В просторной комнате фельдшерско-акушерского пункта было очень холодно, даже морозно. Врач-терапевт отправилась осматривать доярок на скотный двор. Вера надела под пальто фонендоскоп и поехала на больничном уазике осматривать детей до года по домам. В амбулатории осталась ждать прихода беременных женщин гинеколог Элеонора Соломоновна, фельдшер методкабинета, которая проверяла медицинскую документацию, да Верина сумка, которую та второпях забыла.

Дело шло к вечеру. Осмотрев последнего ребенка, Вера удовлетворенно плюхнулась на переднее сиденье уазика, а шофер уставился на Веру, словно видел ее впервые в жизни.

– Что случилось, Виктор? Почему мы не едем? Ведь скоро нас будут кормить в столовой, как я это полагаю. Или я ошибаюсь?

– Вера Владимировна, что вы такое творите?.. Кто вам позволил носить в сумке взрывоопасные предметы?

Вызывающий тон молодого водителя задел Веру за живое, и она среагировала мгновенно, как бык на красную тряпку. И надо сказать, что это происходило каждый раз, когда с ней говорили неподобающим тоном.

***

Однажды, в первый месяц своей работы в больнице, Вера отдыхала в ординаторской после обхода. Сидя на диване, она говорила о проблемах в отношениях с родителями одного больного ребенка, как вдруг дверь приоткрылась, все присутствующие педиатры почтительно привстали, кроме Веры, которая сидела спиной к двери. Главный врач больницы, не переступая порога, бросил ей в спину презрительное: «Ишь, расселась!» – и был таков.

Как по команде свыше, бросилась оскорбленная девушка вдогонку, хотя ее коллеги умоляли не лезть на рожон, главного врача она догнала уже в приемной.

– Я не хочу с вами разговаривать! Я спешу! – резко произнес товарищ Жакибеков, собираясь войти в свой кабинет.

– Кто вам позволил позорить честь врача только потому, что вы спешите?!

Секретарша остановилась с печатаньем статьи и с ужасом посмотрела на Веру, которая так дерзко себя вела с начальником, а ведь казалась такой скромницей. Тут широкая спина главного врача словно застряла в проеме дубовых дверей.

– Заходи и говори.

С той поры Вера больше никогда не замечала неуважительного отношения к ней со стороны руководства больницы.

***

Поэтому ответ на непочтительное обращение к ней шофера не замедлил быть:

– Сумка – это моя собственность, что хочу, то я в ней ношу. А вас прошу меня доставить к моей сумке! Вы сами что в ней искали? Воровать изволили, сударь?

Уазик подкатил к обледенелому крыльцу амбулатории. На нем стояла фельдшер с красными от слез глазами. Вера еле удержалась от желания высказать ей свое презрение. Сдобин ошибся, воровкой оказалась не врач, а пожилая фельдшер-методист.

– Где моя сумка? – строго спросила Вера у воровки с красными глазами.

– В комнате.

Вера с высоко поднятой головой вошла вовнутрь помещения и остолбенела.

Перед ней в розовом облаке посреди медицинского кабинета плясало шаманский танец не какое-то мистическое существо, а самая настоящая Элеонора Соломоновна. Ее песцовая шубка была уже не с белым, а с розовым воротником, а с каждым взмахом ее рук с рукавов шубы поднималась к потолку розовая пыль. Розовая пыль разукрасила и лицо Элеоноры, а ее черные глаза под розовыми бровями в обрамлении розовых ресниц метали розовые молнии, а из розовых ноздрей во время выдоха появлялось розовое облачко. Увидев на пороге кабинета Веру, Элеонора Соломоновна просто взбесилась.

– Это вы?.. Вы!.. Это вы подстроили мне такую пакость?!

– Элеонора Соломоновна, зачем вы открывали мою сумку?

– Ох, боже ты мой, ваша сумка всегда открыта! Думаете, что мне нужна была ваша сумка? Нет, мне нужна была только ручка, потому что свою я оставила на приеме в поликлинике. Да, я решила взять вашу ручку, за это прошу меня извинить. А тут из сумки выпал ваш мятый халат, а из халата вывалился дурацкий кошелек. Я хотела было его подобрать, как вдруг он взорвался мне прямо в лицо!.. Это форменное безобразие! Вы обязаны возместить мне убытки! Только посмотрите, посмотрите на мою шубу…

«Вы еще не видели своего лица», – хотела добавить к сказанному Вера, но передумала. Ее сумка действительно валялась на кушетке с торчащим из нее розовым медицинским халатом. Медицинский халат у Веры и впрямь был грязным, мятым, а теперь и розовым, как и сама жертва взрыва.

– Может, вам лучше умыться? Давайте я долью воды в умывальник.

От воды лицо Элеоноры стало еще розовее, и Элеонора Соломоновна совсем поникла. Потом они отобедали в совхозной столовой и только поздно вечером приехали в Зеренду, а потом разошлись по домам.

Ближе к ночи в дом бабы Кати постучали, и в Верину узкую комнату протиснулись двое мужчин в заснеженных метелью тулупах. Это были Рогачев и Сдобин.

– Вера Владимировна, что случилось на выезде?

– Так, ничего особенного. Кошелек выпал из халата и взорвался. Наверное, взрывное устройство поизносилось…

По тому, как смотрели на нее эти двое мужчин, Вера тут же поняла, что она не оправдала их доверия.

– Ох, Вера Владимировна, доверчивая вы душа. Ведь Элеонора Соломоновна и есть та особа, которая безнаказанно ворует деньги у своих коллег. И столько лет…

Прав был Есенин, «большое видится на расстоянии», а правду тяжело распознать, когда с ней сталкиваешься близко. Потом Вера долго не могла взять в толк, почему она поверила Элеоноре Соломоновне, будто кошелек взорвался сам по себе. Ведь и Людмила, ее подруга, тоже подозревала Элеонору в воровстве. Наверное, Вера просто не хотела допустить, что вор может иметь очень приличный облик советского врача.

Последующие события развивались стремительно. Элеонора готова была сознаться в воровстве, но во время допроса в милицию пришел ее степенный и упитанный муж, парторг больницы, и увез свою жену к городскому адвокату. Позже к Вере приходил милиционер и просил ее написать заявление о том, что из ее собственного кошелька пропали деньги. Пропажу денег Вера заметила сама, когда их врачебная бригада с розовой Элеонорой Соломоновной возвращалась домой, но сколько именно денег пропало, Вера не знала.

– Деньги я не считаю, поэтому не знаю, сколько пропало из моего нормального кошелька рублей, а я не могу давать ложные показания.

– Вера Владимировна, факт кражи налицо. Просто напишите, что у вас пропали деньги в этой поездке. Пусть это будет хоть пять рублей, хоть десять копеек, – уговаривал Веру следователь, но напрасно. Решением районного суда Элеонору не признали преступницей, поскольку она обвинялась в попытке украсть из кошелька воздух, а воздух по закону можно красть безнаказанно. Элеонора продолжала работать в больнице, как ни в чем не бывало, зато теперь все знали вора в лицо.

– Элеонора Соломоновна, как я могу с вами работать и вам доверять, если вы нечисты на руку? – спросила Вера, потому что приходила в замешательство от ее присутствия.

– Вера Владимировна, посмотрите на мои руки. Они чистые и хорошо пахнут. Поэтому давайте будем жить дружно и работать в мире.

Услышав отповедь, девушка поначалу даже подумала, что, может быть, она действительно ничего не понимает в жизни и что воровство не так страшно, как это ей твердили с детства, если у человека при этом чистые и ухоженные руки?

Как бы то ни было, репутация мужа Элеоноры Соломоновны как парторга была испорчена. Вся больница, все жертвы разоблаченного вора с нетерпением ждали очередного партийного заседания, когда хирург Шнейдер станет рядовым коммунистом и утратит ореол неприкосновенности. Через шесть месяцев чета Шнейдеров навсегда уехала из Зеренды, и парторгом стала Нина Ивановна Рябина, которая настойчиво предлагала Вере Шевченко стать коммунистом. Однако Вера после всего случившегося стала сомневаться в своем желании вступить в партию и оттягивала подачу заявления.

Наступила первая весна, которую Вера встречала в Зеренде. На Пасху баба Катя собралась на ночное богослужение в кокчетавскую православную церковь.

– Вера, у моего сына в машине найдется место и для тебя. Поедем в церковь, освятим куличи? Пасха – это самый главный на земле праздник!

В тот день Вера была свободна от дежурств и с удовольствием приняла приглашение бабы Кати.

Пасха оказалась праздником света, который ночью озарял все вокруг. Двери в церковь были распахнуты настежь. Люди радостно целовали друг друга, словно были одной семьей. Вера видела вокруг себя счастливые лица, но чувствовала себя чужой на этом празднике.

– Христос воскресе! Воистину воскресе! – слышалось повсюду.

Вторя хору, батюшка речитативом пел молитвы, в которых выражалась надежда на спасение, а Вера была убеждена, что ее спасать не надо – она сама спасала людей.

Когда начался крестный ход, то все внимание девушки было приковано к одеждам священников, золотое сияние их балахонов делало процессию сказочно красивой. К рассвету девушка порядком устала. Зато дома всех ждало уютное чаепитие с освященными куличами и крашеными яйцами. После завтрака Вера проспала до вечера, но и на следующее утро ее сердце продолжало петь. Праздничное настроение не покидало девушку до тех пор, пока ее не вызвала к себе Нина Ивановна, новый парторг больницы.

– Что вы себе позволяете, Вера Владимировна?! Как вы могли так уронить достоинство советского врача?!

– Я вас не понимаю, Нина Ивановна. О чем вы говорите?

– Советский врач не имеет права ходить в церковь.

Воодушевленная своим утверждением, Нина Ивановна встала из-за стола.

– Правда?.. Я этого не знала… – пролепетала Вера.

Осталась в тайне та персона, которая донесла руководству больницы о Верином посещении храма. Любой донос – это подлость, потому что он совершается исподтишка. Выходя из кабинета Рябиной, Вера окончательно раздумала становиться очередным членом Коммунистической партии Советского Союза.

После Пасхи прошло два месяца. Сдобина перевели главным врачом районной больницы, и роддом осиротел. Его место заняла приезжая гинеколог, которая ввела строжайшую санитарную дисциплину, и в итоге в отделении была наведена такая стерильная чистота, что в ней выживали только особо злостные микробы. Появились случаи материнской смертности от маститов, стойкий к мерам дезинфекции стафилококк безжалостно пожирал и младенцев.

Новорожденный умирал от внутрибольничной стафилококковой инфекции. Вера не отходила от него ни на минуту, корригируя лечение, но состояние ребенка ухудшалось. Опытный педиатр, Рябина Нина Ивановна, почему-то отказала в помощи ей, молодому специалисту.

– Это вы курируете роддом, а значит, что именно вы, Вера Владимировна, отвечаете за жизнь новорожденных. Извините, мне надо готовиться к медсовету.

Конечно, Нина Ивановна понимала, что она не должна так поступать с молодым педиатром, но прогноз у этого ребенка был неблагоприятный, и хоронить младенцев, в отношении которых медицина бессильна, она очень устала.

Приняв ответственность за жизнь ребенка на себя, Вера обязала хирургов, не имеющих опыта лечения флегмоны новорожденных, прооперировать мальчика. На теле ребенка, в соответствии с хирургическим пособием, были сделаны насечки, но состояние мальчика после операции оставалось нестабильным и крайне тяжелым. В хирургическом отделении работала медсестрой родная тетя младенца. Вера не могла не воспользоваться этим шансом. Когда анализы показали, что ее кровь совпадает с кровью племянника, то в Верином голосе зазвучали оптимистические нотки:

– Начнем прямое переливание свежей донорской крови.

Но в спавшие вены ребенка не смогла попасть иглой даже самая опытная медсестра отделения. Видя безуспешные попытки коллег спасти жизнь племенника, его тетя склонилась над умирающим ребенком и запричитала, как над покойником. Веру это возмутило: хоронить человечка, который изо всех сил пытался дышать, никто не имел права.

– Людмила, прекратите преждевременные похороны и ложитесь на кушетку! Повторим переливание крови. Ольга, вы будете мне ассистировать. А вас, Светлана, я прошу следить за положением ребенка на столе, за показателями его сердечной деятельности и дыхания. Приготовились? Начали!

В этот момент, когда решался вопрос жизни и смерти младенца, Вера не разрешила себе смалодушничать. Теперь она сидела на месте процедурной медсестры, попала иглой в спавшиеся вены и стала осторожно вводить донорскую кровь, которая несла тепло жизни малышу.

Через месяц малыша с его мамой выписали домой, а еще через месяц во врачебную ординаторскую пришел его папа. Он принес большую коробку конфет и огромный букет роз. На Верин категорический отказ взять подарки он ответил:

– Мы с женой вам очень благодарны за сына. Берите конфеты и кушайте их на здоровье. Цветами мы вас благодарим, а шоколадом мы от вас откупаемся.

После этих слов Вера, не раздумывая, взяла подарки, и всю последующую неделю коллектив детского отделения в перерывах пил чай с шоколадными конфетами. Какая это благодать для врача – видеть здоровыми своих пациентов.