Падре Антонио нетерпеливо вскрывал принесённое только что письмо, отчего плотный и хорошо запечатанный конверт некрасиво порвался. Торопливость его оправдывалась тем, что письмо пришло от мальчишки, который находился в джунглях уже восемь месяцев и считался без вести пропавшим.

Падре торопился узнать, что находится в послании, и сам ли Эрнесто его написал или кто-то от его имени. Ведь никаких других сведений о нём не имелось. Даже полковник Моралес не присылал весточки, и местный падре тоже молчал.

Он развернул измятый лист плотной бумаги, исписанный мелким, торопливым почерком. С первого взгляда стало ясно: писал сам Эрнесто. Тот же размашистый наклон букв, те же резкие крючки на конце слов, что и в прежних письмах. Падре Антонио перекрестился, перевёл дыхание и начал читать.

«Падре, простите, что не писал так долго. Джунгли не отпускали, а когда смог выйти оттуда, то находился слишком далеко от почтовых троп. Я жив, здоров и даже, кажется, стал богаче. Подробности при встрече. Главное: я вернулся и сейчас направляюсь в свою асьенду. Всё в порядке, люди ждут. Надеюсь увидеться с Вами в ближайшие дни. Ваш Эрнесто де ла Барра».

Настоятель перечитал письмо дважды, потом ещё раз. Слова были краткими, но за ними чувствовалась та же твёрдость, что и в самом юноше. Жив. Вернулся, и даже стал богаче.

— Слава Тебе, Господи! — прошептал падре Антонио, прижимая лист бумаги к груди. — Слава Тебе!

Он поднялся из-за стола, подошёл к окну и долго смотрел на залитый полуденным солнцем монастырский двор. Мысли его текли медленно, но уверенно. Эрнесто жив — это главное, остальное приложится.

— Сабас! — позвал он, и в дверь тотчас постучали.

— Да, падре?

— Передайте приору, чтобы готовили экипаж. Я поеду в гости к дону Альберто, он пока этого не знает, предупредите его.

— Слушаюсь, — монах поклонился и исчез.

Падре Антонио ещё раз взглянул на письмо, потом бережно сложил его и спрятал в ящик стола, где хранились самые важные бумаги. На душе стало легко, словно камень свалился с плеч. Мальчишка выжил. А значит, и у них всех появилась надежда. Сегодня ему предстоит серьёзный разговор, и подобные разговоры он станет вести не только с доном Альберто Вальдеромаро. Чует его сердце, что мальчишка не с пустыми руками вышел из джунглей, а что-то взял оттуда, интересно, что?

* * *

В асьенде я пробыл неделю, разбираясь с накопленными делами и набирая новых людей в свой отряд. Оружия с собой я привёз ещё человек на тридцать, но всё оно было однозарядным и изрядно устаревшим, хоть и неплохим. Я понимал, что будущее за многозарядными представителями, а из таковых у меня имелся только винчестер, что ни разу не подвёл меня.

Винтовки Снайдера-Энфилда, захваченные у контрабандистов, я большей частью отдал индейцам ишканхи. То, что осталось из оружия получше, и с меньшей длиной ствола, распределил среди самых надёжных бойцов. Патронов к ним имелось немного, но на десяток непродолжительных боёв хватит. А там посмотрим.

Первый день после возвращения я провёл в разборах и подсчётах. Рико, который являлся помощником управляющего, а по факту самим управляющим, исправно вёл книги, и я быстро понял, что дела у нас идут не блестяще, но и катастрофы не предвидится. Доходы от хенекена упали, потому что плантации, переданные в аренду, не обрабатывались, как следует, зато другие содержались намного лучше. Некоторые пеоны, пользуясь моей долгой отлучкой, перестали платить, но с этим можно постепенно разобраться.

На следующий день я выехал на объезд своих земель.

Солнце стояло в зените, и лучи его, пробиваясь сквозь листву, ложились на тропу золотистыми пятнами. Вокруг шумели плантации хенекена, те самые, которые ещё недавно казались мне абсолютно далёким будущим. Теперь я смотрел на них иначе: в них я видел не только будущее, но и настоящее. Мою жизнь.

Пока ехал, я всё думал: отстал ли от меня мистер Эванс, или он просто ждёт, зная, что я пропал в джунглях? В принципе, беспроигрышная тактика: нужно только подождать, и проблема уйдёт сама собой. Но вот незадача, я вернулся, и теперь грядет новый виток противостояния.

Я вспомнил все свои движения перед походом: журналиста, требования адвоката Ганадо, возможные угрозы судебных исков, намёки на то, что асьенду могут арестовать за долги. Все эти претензии шиты белыми нитками, и на адвоката тоже можно найти управу. Но, к сожалению, Ганадо не единственный адвокат, его место легко займут другие. И если подобное случится, то тяжбы в Мексике станут длиться годами, разоряя даже самых богатых. А я не из богатых…

Объезд земель, по моему мнению, прошёл удачно. Каждый пеон, что жил на них, смог лично удостовериться в том, что я жив и здоров, вернулся, став только злее и умнее, ну и опытнее, конечно. Я слушал их жалобы, обещал помочь, где мог, и требовал только одного — хорошо работать. Земля не должна пустовать. Война войной, а кукуруза и хенекен кормили весь штат, как и скотоводство.

Кое-где пришлось пригрозить, кое-где обнадёжить. Но в целом люди обрадовались, увидев хозяина живым. Слухи о моей гибели развеялись, и теперь многие из тех, кто разбежался, начинали возвращаться.

Вернувшись в асьенду, я засел за расчёты. Не давали покоя мысли об окончательном решении вопроса с Эвансом. Либо он от меня отстаёт, либо мне придётся ехать в гости к нему в Америку. Третьего не дано.

Я подытожил, что у меня сейчас есть: пятьдесят бойцов с полным вооружением, не считая тех, кто охранял асьенду и плантации, и деньги, пока небольшие, но с помощью сокровищ, добытых в храме майя, можно ими разжиться, продав с умом.

Трофеи, привезённые из джунглей, я перепрятал в более надёжное место, в старый подвал, закрытый на несколько замков и заваленный разным мусором. Только Кан Эк и я знали, где искать. Пончо и Себастьян догадывались, но не лезли с расспросами.

Наконец, переговорив со всеми и проверив отчетные бумаги, я решил, что пора. Взяв с собой Пончо, Кан Эка и Себастьяна Чака, я отправился в Мериду, на встречу с падре и дядей.

Мы выехали затемно, когда первые лучи солнца только начинали золотить верхушки деревьев. Дорога оказалась пустынна, и только несколько одиноких всадников попались нам по пути, да пара крестьян, везущих свои пожитки на ослах.

Мы двинулись дальше и ехали до самого вечера, пока я не решил остановиться на ночь в гостинице, что находилась в десяти милях от предместий Мериды. Торопиться я не считал нужным, к тому же, лучше отдохнуть и с утра нагрянуть в гости, приезды на ночь глядя не совсем удобные.

Утром, плотно позавтракав и отдохнув, мы отправились дальше, и ближе к обеду въехали в столицу штата Юкатан. Город жил своей привычной жизнью: экипажи, всадники, разносчики, женщины в ярких уипилях и длинных платьях. Я почувствовал, как напряжение, копившееся за последнее время, начало отпускать меня.

В городе мы первым делом поехали в знакомый мне оружейный магазин, расположенный на улице Монтехо. Хозяин, старый метис с седыми усами и вечно слезящимися глазами, сразу узнал меня и расплылся в улыбке.

— Дон Эрнесто! А я уж думал, вы не вернётесь. Вы же наш постоянный клиент!

— Вот вернулся, уважаемый Санчес, мне нужны винчестеры последней модели и модель М1973, штук семь.

— Есть, есть, — закивал он, протирая прилавок. — Для такого клиента у меня всё есть.

— Отлично!

Перебрав имеющееся оружие, я купил три винчестера последней модели 1886 года, те самые, о которых уже ходили слухи, что они могут стрелять почти безотказно в любых условиях. К ним прибавил семь штук модели 1873, таких же, какие у меня уже имелись. Винтовки блестели свежим маслом, и дерево прикладов ещё не знало ни пота, ни грязи. Кроме того, я взял десяток револьверов марки «кольт», надёжных, проверенных, и патронов ко всему оружию столько, что хозяин дважды пересчитывал.

— Упаковать, дон Эрнесто? — спросил он, потирая руки.

— Да. И подождите, я сейчас решу, как забрать.

Я повернулся к своим сопровождающим. Пончо и Кан Эк, стоявшие у двери, смотрели на ящики с винтовками, и в их глазах читалось нетерпение. Себастьян Чак, по своему обыкновению, уже приценивался к чему-то на витрине.

— Пончо, Кан Эк, — позвал я. — Подойдите.

Они подошли. Я взял с прилавка два новеньких винчестера и протянул им.

— Это вам. Отныне будете стрелять из таких же, как я.

Пончо принял винтовку, провёл рукой по стволу, приложился к плечу. Глаза его сияли.

— Спасибо, сеньор! Это… это лучший подарок в моей жизни.

Кан Эк оказался более сдержан. Он взял винчестер, проверил затвор, прицелился в стену, потом кивнул.

— Хорошая, Барра-Юм. Благодарю.

— И это тоже, — я достал два револьвера и протянул один Кан Эку. — Теперь у тебя будет и винтовка, и револьвер.

Кан Эк взял оружие, и я заметил, как его пальцы, больше привыкшие к мачете и винтовке, неуклюже, но бережно обхватили рукоять.

— Я справлюсь, — сказал он, и в его голосе прозвучала решимость.

— Уверен, — ответил я.

Себастьян, наблюдавший за этой сценой, хмыкнул.

— Сеньор, а мне?

— А тебе, Себастьян, я доверяю другое, — сказал я. — Ты останешься с Пончо и Кан Эком. Поможете перевезти оружие.

Я расплатился с хозяином и повернулся.

— Слушайте приказ. Кан Эк, ты оставайся здесь, на охране. Смотри, чтобы никто не утащил ни одной винтовки. Себастьян, бери Пончо и ищите постоялый двор, чтобы и удобный, и не слишком дешёвый, но и не на главной площади. Перевезёте туда всё купленное оружие. Если не поместится, наймите повозку. А там договоритесь, чтобы доставили в асьенду. Наймите кого-нибудь, кто поедет с нами.

— Э, сеньор, — Себастьян махнул рукой, — не беспокойтесь. У нас трое коней, всё увезём. Может, одного осла купим, если не хватит.

— Пару винтовок и патроны к ним я тоже возьму с собой, — добавил я.

— А тогда и вовсе не стоит беспокоиться, сеньор, — усмехнулся Себастьян. — Всё сделаем в лучшем виде.

— Хорошо. Тогда ждите меня на постоялом дворе. Адрес скажете хозяину магазина, я у него потом узнаю. А я наведаюсь к дяде и отлучусь по другим делам. К вечеру вернусь.

— Хорошо, сеньор, так и сделаем! — ответил Себастьян, и они с Пончо начали увязывать ящики.

Я кивнул Кан Эку, который уже устроился у входа с новым винчестером на коленях, и вышел на улицу.

Солнце стояло высоко, и Мерида утопала в полуденном зное. На площади было пусто, только редкие прохожие жались к теневой стороне. Я вскочил на коня и направился к дому дона Альберто.

Оружие куплено, люди готовы, асьенда укреплена, теперь оставалось узнать, что задумал Эванс, и нанести ответный удар. Но сначала предстоял разговор с дядей и с падре Антонио. Без их поддержки мне не обойтись.

Я пришпорил коня и через десять минут уже спешивался у знакомого особняка в престижном районе Мериды. У ворот стоял старый слуга, кажется, помнивший меня ещё мальчишкой, но которого не помнил я сегодняшний.

— Дон Эрнесто! — расплылся он в улыбке. — Дон Альберто обрадуется! Проходите, проходите. Но его сейчас нет, он уехал, но к вечеру вернется домой.

— Э, — опешил я, — тогда я пока отправлюсь по другим своим делам, а ты доложи ему, что я вернулся целым и здоровым, и хочу обязательно увидеться с ним. Если не сегодня, то уж завтра точно.

— Дон Эрнесто, может, вы остановитесь у нас и дождётесь дона Альберто, он примет вас в любой день, насколько я понимаю.

— Нет, к сожалению, я тороплюсь, у меня мало времени, а нужно сделать ещё много дел, но вечером я обязательно зайду.

— Как скажете, дон Эрнесто.

Кивнув слуге, я вновь вскочил на коня и отправил его уже в сторону монастыря, где, я уверен, смогу застать настоятеля.

Монастырские ворота открылись передо мной без лишних вопросов. Брат Хуан, молчаливый служка, провёл меня внутрь. Но мне пришлось подождать, пока предупредят падре Антонио, и тот сможет принять меня.

В келье падре Антонио было светло. Солнечные лучи проникали сквозь узкое стрельчатое окно, выходившее в монастырский сад, и ложились на каменный пол золотистыми полосами. В воздухе пахло ладаном и сушёными травами. Настоятель сидел в своём тяжёлом кресле у окна, и когда брат Хуан впустил меня, он поднялся навстречу.

— Входи, сын мой, — сказал он, и голос его звучал тепло, почти по-отечески. — Садись. Рассказывай.

Я опустился на стул напротив, положив руки на колени, и почувствовал, что от этого человека не утаить ничего, да и не хотел я ничего утаивать.

— Падре, — начал я, — вы знаете, я пропал в джунглях почти на восемь месяцев. Полковник Моралес, наверное, уже поставил на мне крест.

— Полковник писал мне, — кивнул падре Антонио. — Он сообщил, что ты пропал, и просил не терять надежды. Я не терял. Я знал, что ты жив.

— Откуда? — удивился я.

— Чувствовал, — ответил настоятель. — А теперь рассказывай всё, что случилось. Без утайки.

Я начал рассказ, говорил долго, иногда сбиваясь, возвращаясь назад, чтобы не пропустить важных деталей. О контрабандистах, о засадах и перестрелках. О том, как я с Кан Эком пробирался в селение крусоб и как освобождал пленниц. И когда дошёл до Исабель Камара-и-Мендоса, дочери дона Кристобаля, падре Антонио подался вперёд.

— Значит, ты спас дочь одного из самых влиятельных людей на Юкатане? — переспросил он, и в его глазах зажегся интерес.

— Да, падре, — ответил я, — и теперь думаю, как использовать это знакомство. Но есть одна сложность: я почти год отсутствовал, и неизвестно, как изменилось положение дел.

Падре Антонио откинулся в кресле, перебирая янтарные чётки. Он молчал долго, и в этой тишине было слышно, как сверчки стрекочут за окном.

— Ты знаешь, кто такой дон Кристобаль Камара-и-Мендоса? — наконец спросил он.

— Я слышал о нём, — признался я. — Один из самых богатых плантаторов, его семья владеет огромными землями. Но насколько он влиятелен на самом деле, я не знаю.

— Он очень влиятелен, — сказал падре Антонио. — Влиятельнее, чем ты думаешь. Семья Камара входит в так называемую «божественную касту» — элиту Юкатана, которая держит в своих руках и политику, и экономику. Их состояние измеряется тысячами гектаров хенекена, их особняки в Мериде называют дворцами. Если дон Кристобаль захочет помочь тебе, он без труда сможет это сделать. Но если он решит, что ты ему не нужен, то может и навредить.

— Я спас его дочь, падре. Он обязан мне.

— Ты спас его дочь, — кивнул падре Антонио. — Но в глазах дона Кристобаля это не повод для брака, а лишь повод для благодарности. Деньги, земли, даже положение при дворе губернатора — всё это он может дать. Но чтобы он согласился на союз, тем более на брак, этого недостаточно. Он должен увидеть в тебе не просто спасителя, а человека, который сможет укрепить его положение.

— Что же мне тогда делать, падре?

— Для начала просто не торопиться. Пусть он узнает о тебе больше. О твоих подвигах, о твоём отряде, о том, что ты перехватил оружие и вооружил индейцев ишканхи. Но это знание должно прийти к нему не от тебя, а через третьих лиц. Через тех, кому он доверяет.

Я задумался.

— А что насчёт ишканхи? Они обязаны мне. У меня есть их поддержка.

— И это твоё главное преимущество, — падре Антонио подался вперёд, и его голос стал тише. — Ты не просто асьендадо, который воюет с индейцами. Ты тот, кто примирил индейцев с белыми, кто дал им оружие и стал их союзником. Это уникальное положение. Ни один плантатор на Юкатане не может похвастаться тем, что за ним стоят целые племена.

— Но как это использовать?

— Очень просто, — ответил падре. — Ты должен показать, что ишканхи — это не просто дикари, а сила, с которой нужно считаться. Если дон Кристобаль поймёт, что ты можешь обеспечить безопасность его земель, что твои индейцы будут защищать его плантации от крусоб и от конкурентов, он задумается о союзе. А если при этом ещё и дочь посмотрит на тебя с любовью…

Падре Антонио усмехнулся, и я почувствовал, что между нами снова возникло то особенное, почти отеческое понимание, которое возникло с самого начала.

— Ты видел Исабель? — спросил падре.

— Да, падре. Она красива и умна, и её отец души в ней не чает. Если я сумею завоевать её сердце, дон Кристобаль не сможет противиться.

— А ты уже завоевал? — прищурился падре.

Я смутился.

— Не знаю. Кажется, она ко мне неравнодушна. Но я не уверен.

— Значит, нужно укреплять это, — наставительно сказал падре Антонио. — Письма, встречи, маленькие знаки внимания. Ты должен стать для неё не просто спасителем, а тем, о ком она мечтает.

— Я… я не уверен, что готов к свадьбе, падре.

— Я и не говорю о свадьбе, — мягко сказал падре Антонио. — Я говорю о помолвке. Обещание, которое свяжет ваши семьи и даст тебе время. А когда придёт время, ты решишь.

Я молчал, переваривая услышанное.

— Падре, — сказал я наконец, — вы считаете, что у меня есть шанс?

— У тебя есть не только шанс, — ответил падре Антонио, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который водил первых конкистадоров через эти земли. — У тебя есть всё, чтобы стать больше того, кем ты сейчас являешься, это просто дело времени. И я помогу тебе. Я напишу дону Кристобалю письмо, в котором расскажу о твоих подвигах и о том, какую пользу ты можешь принести его семье. А ты… ты просто оставайся собой. Будь честен, храбр и не пытайся казаться тем, кем не являешься. И кстати, тебе уже давно пора получить звание лейтенанта, ты его явно заслужил, даже без денег. Что говорит об этом полковник Моралес?

— Увы, падре, я его не застал на месте, и он ничего пока не знает. Я доложил обо всём, что со мной произошло, его подчинённым, но сразу же уехал и не знаю, чем всё закончится.

— Я понял, Эрнесто. Хорошо, я в письме об этом укажу тоже, ты станешь лейтенантом и, возможно, что для этого тебе и денег особо не потребуется, но нужно надеяться на лучшее, а готовиться к худшему. Ты должен стать офицером и начать делать карьеру, церкви нужны преданные ей люди, а то, что ты смог поладить с ишканхи, да ещё и в ущерб себе, несомненно, делает тебе честь. С их помощью мы сможем покончить с Кастовой войной навсегда! Но я вижу, что ты уже устал, не стану тебя задерживать, мы с тобой ещё поговорим, а в письме я всё укажу.

— Спасибо, падре.

— Не благодари, — сказал он, поднимаясь. — Иди, отдыхай. Тебя ждут нелегкие времена.

Я поднялся, поклонился и вышел из кельи. Падре Антонио остался один. Глядя на образ Богоматери, висевший в углу, он думал о том, что может именно этот молодой идальго сможет изменить судьбу Юкатана. А может, и всей Мексики, если ему помочь, конечно.

Падре Антонио откинул голову на спинку кресла и глубоко задумался, просчитывая все варианты и анализируя вновь поступившую информацию. Солнце, пробивавшееся сквозь узкое стрельчатое окно, очерчивало на каменном полу золотистый прямоугольник, и в его лучах плясали мириады пылинок. Где-то в саду пели птицы, и их беззаботные трели странно контрастировали с тяжестью мыслей, которые теснились в голове старого настоятеля.

Он вспомнил последний разговор с доном Альберто, и лишний раз уверился: не иначе, как само провидение направляет этого храброго юношу в нужную сторону. А ещё, оказывается, он смог спасти дочь самого Кристобаля Камара, лучшего подарка судьбы трудно придумать.

Да, изначально он был против того, чтобы юноша связал себя узами любви с местными девицами. Но он и не рассчитывал, что Эрнесто так сможет повезти. С мелкими земельными собственниками связываться бессмысленно, а крупные не стали бы выдавать за него своих дочерей. А если спасти дочь, да ещё и влюбить её в себя, а юной девице трудно не влюбиться в молодого и симпатичного парня, каким являлся Эрнесто, то получается совсем иной расклад сил. Совсем…

Падре перебирал янтарные чётки, и в такт его движениям мысли текли размеренно, но неумолимо. Вот что значит оказаться в нужное время в нужном месте. Дон Кристобаль Камара — один из столпов «божественной касты», и если он примет Эрнесто, то за ним встанут и другие семьи. А там, глядишь, и губернатор обратит внимание, и президент Диас. Война с крусоб, борьба с американцами — всё это может измениться, если на стороне Эрнесто окажется такой союзник.

Но главное, как убедить дона Кристобаля пойти навстречу желанию своей дочери? Сложная задача, но решаемая. Падре Антонио открыл глаза и посмотрел на образ Богоматери, висевший в углу. Лампада перед ним мерцала ровным, спокойным светом.

— Господи, — прошептал он, — дай мне мудрости не ошибиться.

Он поднялся, подошёл к окну и долго смотрел на монастырский сад, где под пальмами прогуливались братья, читая молитвы. Один из них, молодой послушник, возился с розами, подрезая сухие ветки. Простая, мирная жизнь. Но у него совсем другая жизнь и в ней нет места покою.

Падре вернулся к столу, взял лист плотной бумаги и перо. Надо написать письмо дону Кристобалю, в котором изложить все свои мысли и многое обозначить намёками. Писать не торопясь, обдумывая каждое слово, чтобы тот понял: Эрнесто де ла Барра не просто авантюрист, который спас его дочь, а человек, за которым стоит будущее.

Падре Антонио макнул перо в чернильницу и вывел: «Достопочтенный дон Кристобаль Камара-и-Мендоса».

Перо скрипело, оставляя на бумаге ясные, каллиграфические строки. Он писал о подвигах Эрнесто, о его храбрости и благородстве, о том, что сам идальго, рискуя жизнью, освободил пленниц и вернул дочь в лоно семьи. Писал о том, что такое поведение достойно уважения и что союз с этим молодым человеком может принести не только честь, но и практическую пользу, ведь за Эрнесто стоят индейцы ишканхи, а это надёжный щит от набегов крусоб.

Закончив, падре перечитал письмо, поправил несколько слов и аккуратно свернул лист. Сургуч, печать — и вот всё готово к отправке.

— Сабас! — позвал он.

В дверь постучали, и на пороге появился монах.

— Да, падре?

— Отошли это письмо дону Кристобалю Камара. Немедленно! И проследи, чтобы оно попало в нужные руки.

— Слушаюсь, падре.

Монах исчез, а падре Антонио снова опустился в кресло. Теперь оставалось только ждать и молиться, чтобы всё получилось, и Эрнесто стал не просто воином, а человеком, который изменит судьбу Юкатана.