Последнюю неделю я потратил на завершение переговоров с вождём и шаманом, на распределение оружия, упаковку найденных сокровищ, а также на создание припасов, и буквально повсюду чувствовал, как за мной следила Ишчель.

Честно говоря, она мне не нравилась: излишне худая, хоть и стройная, с ещё толком не оформившейся фигурой, с жёсткими, как проволока иссиня-чёрными волосами. Конечно, год, проведенный в плену, никого не украсит, особенно женщин. Я вспомнил, как Кукулькан говорил мне, что она вырастит красавицей, но глядя на неё, я в этом сильно сомневался. Заманивал, стало быть…

Возможно всё, но, похоже, старый бог меня явно обманывает на её счёт. Ну да ладно, а вот его утверждение, что я стал прекрасно понимать сельву и ориентироваться в ней, оказалось точным, и я действительно чувствовал сейчас то, о чём раньше даже и не представлял.

Несмотря на мою занятость сборами и хлопоты, меня всё же вынудили совершить предварительную помолвку с Ишчель по обычаям майя, но без брачной ночи и остальных обрядов, а зафиксировав девушку за мной, а также обещанием, что я вернусь через полгода. Ишчель оказалась весьма наглой и настырной девчонкой, которая буквально не давала мне прохода, всё время крутясь где-то поблизости.

Я уже начал жалеть, что вообще спас её. Теперь и не отвертеться, обязательно принудит к браку, хоть через вождя, хоть через своё тело, тут к гадалке не ходи, всё лежит на поверхности, гм… Я ведь давно уже не мальчик и проживаю вторую жизнь, так что, здесь нет для меня загадок, одни отгадки, блин.

Разговор с ней состоялся, как я ей и обещал, на следующий день, но по большому счёту пустой, так как девчонка смотрела на меня с немым обожанием и даже по её глазам хорошо читалось, что все её мысли крутились только вокруг одного: как побыстрее стать моей женой. В моих же мыслях она занимала далеко не первое место, и даже не третье, так как хватало забот и без неё, даже не принимая во внимание мои отношения с Исабель. Но я уже понимал, что вернуться мне сюда всё равно придётся, хочу я этого или нет.

Однако всё приходит к концу, закончилось и моё времяпровождение здесь, как и общение с настырной девчонкой, что заплакала, когда мы засобирались в путь, тронув этим моё сердце. Всё же, в этом мире я одинок и на самом деле вовсе не жесток, хоть этот мир постоянно испытывает меня на прочность.

— Пора, — сказал я, когда в назначенный для выхода день солнце поднялось над верхушками деревьев.

Мы двинулись в путь. Исабель шла рядом со мной, всего страшась, но при этом стараясь не показать вида, и я часто чувствовал на себе её взгляд. Ишчель осталась в селении, проводив меня, и теперь ничто не мешало мне сосредоточиться на дороге. Однако мысли о девушках не оставляли меня. Исабель была слишком близко, её дыхание, её запах, её присутствие — всё это отвлекало. Я старался взять себя в руки и не думать о ней, но…

Дни шли за днями, мы миновали те места, где недавно сражались с крусоб, и направились в сторону трёх сенотов. Идти старались быстро, как могли, и вскоре, обойдя три сенота по широкой дуге, вышли к тропе, ведущей в Вальядолид. Исабель держалась молодцом: не жаловалась, не отставала, хотя я видел, как ей тяжело. Она сильно исхудала, но сама несла узелок со своими вещами.

На ночлег мы останавливались, когда темнело. Я всегда выбирал место повыше, чтобы в случае ливня вода не заливала нас. А ливни шли почти каждый день, так как сезон дождей оказался в самом разгаре, что добавляло нам мучений, но помогало скрываться от крусоб. Найдя укромное место, мы старались разжечь костёр, чтобы пожарить на нём мясо пойманных животных, или ели сухой паёк, если такой возможности не оказалось. Исабель всегда сидела рядом со мной и разговаривала обо всём подряд, развлекая меня и попутно расспрашивая.

Временами мне приходилось брать её на руки, перенося через препятствия или проходя низменность, залитую полностью водой. Хоть мы и старались выбрать путь по краю мангровых болот, но полностью избежать их нам не удалось, и тогда девушка взбиралась мне на плечи и ехала на мне, как на лошади, что вызывало тихие смешки со стороны моих людей.

Но я делал это по необходимости, а не из похоти, не доверяя такую ценную поклажу никому другому, и поэтому мои люди относились к Исабель уважительно, как и я. Сельва не любит страстей, и потому каждый из нас знал, что, только покинув её территорию, мы сможем думать о чём-то другом, кроме того, как выжить.

— Дон Эрнесто, — как-то тихо сказала она в один из дней, когда все уснули. — Я хочу вас спросить…

— Спрашивайте, — ответил я, глядя на тлеющие угли.

— Вы… вы когда-нибудь думали о том… о том, что будет после окончания Кастовой войны?

— Думал, — кивнул я, — но пока рано загадывать.

— А о нас? — вдруг неожиданно выдохнула она.

Я повернулся к ней, в темноте её глаза блестели, как звёзды, я понял, что если сейчас протяну руку и коснусь её волос, то дальше мне трудно будет остановиться, а вокруг нас сидели или лежали мои люди, что прекрасно всё видели. Нет, нельзя этого делать, но сказать то, что чувствуешь, почему бы и нет!

— О вас тоже, — честно ответил я, — но сейчас не время. Сначала нужно выжить. Да и кто я, а кто вы, там, в нашем мире, Исабель. Здесь, в джунглях, мы равны, а там…

Она опустила голову, и я услышал, как она тихо всхлипнула. Мне захотелось обнять её, прижать к себе, но я сдержался. Нельзя. Слишком многое поставлено на карту.

Обратный путь через сельву тянулся медленно, как вязкая смола, капающая с надрезов саподиллы. Мы шли осторожно, выставляя дозоры вперёд и по бокам, и каждый шорох заставлял крепче сжимать винтовки. Джунгли, ещё недавно казавшиеся почти родными, теперь снова стали враждебными. Лианы цеплялись за одежду, корни норовили вывернуть лодыжки, а над головой то и дело проносились стаи потревоженных птиц, чьи крики разрывали тишину как выстрелы.

Дожди то начинались, то прекращались, и мы мокли, сохли, снова мокли, проклиная тропический климат. Обувь разваливалась, ноги покрывались волдырями, но никто не жаловался. Исабель, одетая в кое-как перешитую юбку-брюки, шла следом за мной, иногда спотыкаясь, но быстро поднималась и продолжала путь, даже не вскрикивая. Я видел, как она кусает губы, когда натирает ногу, как бледнеет к вечеру, но она не жаловалась и не просила помощи.

Мы останавливались на ночлег, когда темнело. Кан Эк выбирал место повыше, чтобы вода не заливала место стоянки, дальше разжигали небольшой костёр, и ели. Исабель садилась рядом со мной и молчала, иногда её глаза блестели в свете огня, и я чувствовал, что она хочет что-то сказать, но сдерживается.

— Спите, сеньорита, — говорил я. — Завтра вновь тяжёлый день.

Она кивала, устраиваясь на ночлег, и засыпала. А я ещё долго сидел, глядя на звёзды и думая о том, что жизнь, кажется, готовит мне очередной поворот. И не факт, что он окажется удачным.

* * *

Путь обратно, занял у нас больше месяца. Пару раз мы вступали в стычки с индейцами-крусоб, которые, видимо, всё ещё искали нас или просто охраняли свои охотничьи угодья. Мы побеждали каждый раз, с минимальными потерями. Однако одного бойца мы всё же потеряли — ему просто не повезло. Он шёл вторым в колонне, когда на нас напали, пуля крусоб, пущенная наугад, попала ему прямо в голову. Он умер мгновенно, даже не вскрикнув.

После боя мы наскоро похоронили его в небольшой ложбине, завалив камнями, чтобы зверьё не добралось. Исабель стояла поодаль, отвернувшись, и я видел, как дрожат её плечи. Она уже привыкла к смерти, но каждый раз переживала её заново.

— Идём, — сказал я, касаясь её локтя, — нам нельзя задерживаться.

Она кивнула, вытерла глаза, и мы вновь зашагали вперёд. Наконец знакомый путь привёл нас к дороге на Вальядолид. Я узнал эти места, здесь мы проходили несколько месяцев назад, когда только начинали рейд. Тогда казалось, что джунгли никогда не кончатся. А теперь они расступились, и впереди показались первые хижины приграничных деревень.

Мы вышли к небольшому селению, где надеялись найти Хосе с лошадьми и оставшихся здесь воинов. Увы, нас давно никто не ждал. Двор, где мы оставляли животных, оказался занят лошадьми посторонних людей.

— Хосе, наверное, ушёл, — сказал Пончо, оглядываясь. — Не мог же он ждать нас больше полугода.

— Не мог, — согласился я, — потому что я приказал ему нас не ждать, если пройдёт больше месяца с нашего ухода. Да и денег у него к тому времени не осталось на ожидание.

Пончо согласно кивнул, посмотрев при этом на Кан Эка и Педро, словно ведя с ними давний спор. В это время Исабель, что стояла поодаль, увидев, что разговор закончен, подошла ко мне, прихрамывая. Она сильно натёрла ногу, так как её кожаная обувь давно развалилась, а сделанные наскоро сандалии оказались слишком грубы для её ступней, но она не жаловалась, принимая всё, как есть.

— Что теперь? — спросила она тихо.

— Теперь нужно добираться своим ходом, — ответил я. — До Вальядолида рукой подать, по меркам сельвы. Без лошадей идти придётся неделю, но вам, сеньорита, я куплю осла.

— Я умею ездить и на лошади, Эрнесто.

— Верю, но тех денег, что у меня есть с собой, хватит только на еду и на покупку одного осла. Расплачиваться золотом и камнями, найденным в древних храмах майя, я не намерен, слишком неравноценным окажется наш обмен.

— Как скажете, — вздохнула она и очаровательно улыбнулась, поняв, что мы, наконец, прошли самое тяжёлое испытание для неё.

Тем более, ехать на осле — это не брести через сельву, опасаясь на каждом шагу ядовитых насекомых, животных и просто врагов. Но покупкой одного осла я не ограничился. Её платье, как и наши одежды, уже сильно истрепалось, и первым делом я дал денег, чтобы она купила себе в деревне новое платье. Оно оказалось самое простое, зато новое, достаточно красивое и комфортное для неё.

В этой деревне мы провели почти целый день, больше никуда не торопясь и приводя себя в порядок, после чего двинулись дальше. Теперь уже не прячась, а идя открыто по дороге, где нам навстречу попадались крестьяне на телегах, гружённых кукурузой и разной всячиной. Они с удивлением смотрели на наш оборванный, но вооружённый до зубов отряд, и вопросов не задавали.

Кроме них часто попадались навстречу вооружённые всадники или пешие отряды федеральных войск. Что также рассматривали нас во все глаза, изредка останавливая и расспрашивая, то ли из любопытства, то ли из осторожности. Но после моих кратких рассказов, кто я и откуда иду, почти сразу отставали, пропуская нас дальше.

Через несколько дней мы увидели крыши старых домов Вальядолида. Город стоял на том же месте, окутанный вечерней дымкой, и, как и прежде, поражал своей индивидуальной старой архитектурой. Я почувствовал, как напряжение, копившееся месяцами, постепенно начало меня отпускать. Мы вошли в город, когда уже смеркалось. Нас никто, естественно, не встречал. Солдаты у ворот посмотрели на нас с подозрением, но, проверив мои документы, пропустили без лишних слов.

Оставив Исабель в гостинице, я со своими людьми отправился к казарме, где жили мои бойцы, но никого из них не нашёл. Те же, кто там жил сейчас, ничего вразумительного нам рассказать не смогли, так как прошло уже почти восемь месяцев с того момента, как я ушёл в сельву, и не меньше трёх с того, как съехали мои люди.

Пришлось размещаться пока здесь, а наутро идти в штаб, чтобы обрадовать полковника Моралеса своим прибытием, или наоборот, совсем не обрадовать, но мне это уже было глубоко безразлично.

В штабе нас, конечно же, не ждали, как это выяснилось на следующий день. Адъютант полковника Моралеса, молодой лейтенант с тонкими итальянскими усиками, уставился на меня, как на привидение.

— Дон Эрнесто… вы живы? — выдавил он.

— Как видите, — ответил я. — Полковник на месте?

— Он… он в Мериде. Уехал на прошлой неделе. Но я доложу… когда он приедет, о вас!

— Где мои люди? Те, что оставались с митральезой?

Лейтенант замялся.

— Они… они разъехались, дон Эрнесто. Ждали вас месяца три, а потом… денег не осталось, и полковник приказал им отправиться обратно на вашу асьенду, а так как они не солдаты, а вольные асьендадос, то мы не могли их призвать в действующую армию, да они и сами отказались. Поэтому их пришлось распустить.

Я выругался сквозь зубы. Митральеза пропала.

— А митральеза? Где она?

— Её забрали в арсенал, дон Эрнесто. Она в сохранности.

Это была единственная хорошая новость за день.

— Хоть с ней всё в порядке, — выдохнул я, чувствуя, как напряжение немного отпускает.

Навестив Исабель в гостинице, я оставил с ней Пончо и двоих бойцов для охраны, а сам отправился обратно в штаб, разбираться с бумагами. Нужно доложить о результатах рейда, отчитаться о расходах и трофеях, и получить хоть какие-то деньги на содержание отряда. Кроме того, я долго и нудно рассказывал о том, сколько контрабандного оружия перехватил и каким индейцам его передал.

Особенно трудно оказалось доказать, что физически я не мог принести это оружие, даже имея такую цель, но моё повествование о нападении на главное селение крусоб — Чан-Санта-Крус — произвело настоящий фурор. Правда, случилось это гораздо позже, когда сведения о моём отряде и моих подвигах достигли ушей не только полковника Моралеса, но и многих других.

Теперь мне предстояло вернуть в семейство Камара их дочь Исабель, и я намеревался сделать это в самое ближайшее время, не дожидаясь полковника, и не отвлекаясь на прочие дела, связанные с моим возвращением. К тому же, ещё и асьенду нужно навестить, как там без меня идут дела, кстати? Интересно, не разорили её?

Но главное — это решить, что делать дальше после всего, что со мной случилось. Война продолжалась, Эванс наверняка не успокоился, а впереди маячила новая цель: доставить Исабель в Мериду, к отцу, и, возможно, начать переговоры о союзе с домом Камара.

Я вышел из штаба, когда уже стемнело. Вальядолид погружался в привычную ночную суету, где-то лаяли собаки, слышались пьяные выкрики солдат, звенели гитары. Кан Эк ждал меня у крыльца, прислонившись к столбу.

— Всё в порядке, Барра-Юм? — спросил он.

— Всё, — ответил я. — Деньги нам обещали, но когда дадут — неизвестно. Придётся пока рассчитывать на свои силы.

— А сокровища? Мы ведь привезли много всяких ценных вещей?

— Найденные сокровища мы не можем продать здесь и, тем более, говорить об этом. Я помнится, уже не раз упоминал, что каждый, кто проговорится, кончит свою жизнь плохо, нет, не от моего удара ножом или пули, ему просто не поверят, а если поверят, то убьют, желая завладеть найденным. Каждый из вас получит свою долю, арендой земли и деньгами, по возвращении в асьенду Чоколь. Ты, Кан Эк, получишь сразу, чем захочешь, просто сейчас у меня нет с собой достаточной суммы, чтобы отблагодарить тебя.

— Меня не надо благодарить, Барра-Юм, я счастлив служить тебе, и земля мне не нужна, у меня есть своя, а вот от разных вещей и хорошего оружия я не откажусь.

— Хорошо, Кан Эк, ты получишь достойную награду, но не сейчас, а когда я смогу купить тебе и оружие, и всё остальное.

Кан Эк кивнул, и мы направились в казарму, но туда я пришёл позже, а сначала посетил Исабель. Она сидела в своей комнате в гостинице, когда я постучался к ней и, дождавшись разрешающего ответа, вошёл в дверь. В её глазах отчётливо мелькнул огонёк радости, когда она увидела меня.

— Дон Эрнесто, — сказала она, вставая. — Вы что-то узнали?

— Узнал, что полковник в Мериде, и ждать его здесь нет смысла, — ответил я. — Мы отправимся в вашу асьенду сами. Завтра же, если вы готовы.

— Готова, — ответила она без колебаний. — Я готова ехать хоть сейчас.

— Сейчас нельзя, слишком поздно, — я покачал головой, чувствуя, как тишина комнаты давит на плечи, — но на рассвете выступим всем отрядом.

Она хотела что-то добавить, но я поднял руку, останавливая её. В полумраке комнаты, освещённой единственной свечой, её лицо казалось высеченным из слоновой кости, таким же прекрасным и хрупким.

— Всё, отдыхайте. Завтра предстоит очередной долгий день, и закрывайтесь на замок. Мы хоть и в Вальядолиде, и гостиница весьма приличная, но здесь слишком много вооружённых мужчин, часто разгорячённых текилой. Я дал указание Пончо, чтобы он сегодня ночевал в коридоре возле вашей комнаты. Так безопаснее для вас.

— Спасибо, Эрнесто! — мило улыбнулась Исабель, и в этой улыбке было что-то такое, от чего моё сердце пропустило удар.

Внезапно она шагнула ко мне, положила обе руки мне на плечи и заглянула в глаза. В её прекрасных чёрных глазах я прочёл столько, что мне стало жарко, а сердце забилось так быстро, словно я бежал от погони. Там были и благодарность, и страх, и надежда, и ещё что-то, что я боялся назвать.

Мне понадобилось поистине нечеловеческое усилие, чтобы совладать со своей мужской сущностью и сдержать вырывающееся наружу естество, чтобы не упасть в сенот любви и не пропасть там навсегда. Я медленно снял её руки с моих плеч и, по очереди поцеловав обе кисти, сделал это так, что Исабель поняла мои чувства. Её пальцы дрожали, и я почувствовал, как она задержала дыхание.

— Исабель, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — не время и не место. Вы мало знаете обо мне, и боюсь, я вам не пара. Моя родовая асьенда может достаться одному американцу. Мы говорили с вами об этом. И я не знаю, что будет дальше и что скажет ваш отец.

Воспитание и вбитое не одним поколением богатых плантаторов чувство собственного достоинства и традиций также не позволили Исабель довести начатое до конца. Она кивнула и отступила на шаг, но по тому, как опустились её плечи, я понял: она разочарована.

— Завтра утром мы выезжаем, Исабель. Будьте готовы.

— Хорошо, — кивнула она и села на кровать, опустив голову.

Я тут же вышел, чувствуя на себе её взгляд. В коридоре я перевёл дух и прислонился к стене. Пончо, сидевший на скамье в нескольких шагах от двери, поднял голову.

— Всё в порядке, сеньор? — спросил он.

— Всё, — ответил я, прогоняя наваждение. — Смотри, чтобы никто не беспокоил сеньориту.

— Слушаюсь.

Я ушёл в свою комнату, но долго не мог уснуть, ворочаясь на жёсткой койке и вспоминая её глаза, её руки, её дрожащие пальцы.

Ночь прошла спокойно. На рассвете мы выступили. Дорога до асьенды «Santa María Cámara» заняла два дня, это благодаря тому, что я смог выбить моему отряду небольшое содержание и снять в местном отделении банка свои скромные сбережения, отложенные перед походом специально для подобного случая. Большинство моих людей пересело на ослов, и лишь только я и Исабель ехали на лошадях, на большее просто не хватило наличных денег.

Если бы мы первым делом направились в асьенду Чоколь, то я бы посадил на лошадь Пончо, а не Исабель, но мы ехали в гости к семейству Камара и не оказать уважение его дочери я не мог. Исабель держалась в седле уверенно, хотя я видел, как трудно ей это дается после всего перенесённого в плену и на обратном пути.

Когда вдали показались белые стены асьенды Санта Мария Камара, я почувствовал, как внутри шевельнулось что-то, похожее на облегчение. Мы вернулись. Теперь оставалось самое главное — встретиться с отцом Исабель и убедить его, что союз со мной может оказаться выгоден. Не знаю, получится ли это сделать или нет, но я буду красноречив…

Ну, а потом, конечно же, разобраться с Эвансом. Но это уже дело будущего, которое, я надеялся, окажется лучше, чем прошлое. Хотя в глубине души понимал: спокойствие — это не про мою жизнь.