Исабель Камара-и-Мендоса сидела в одной из хижин и штопала своё изрядно обтрепавшееся платье. После долгих раздумий она срезала с него подол, оставив длину чуть выше щиколотки, чтобы оно не мешало ходить. Так у неё появился материал для штопки, а то ещё чуть-чуть, и ей нечем было бы прикрыть своё тело.

С одной стороны, это очень плохо, ведь платье защищало её от насекомых и ожогов, а с другой же стороны, оно сейчас давало возможность оценить все прелести её фигуры этому странному идальго, правда, не только ему, к сожалению. Но рассчитывала она именно на него, ведь он сначала спас её из плена крусоб, а потом, казалось, не особенно поразился ни ей самой, ни её положению в обществе юкатеков. Исабель догадывалась, что он понимал уровень её положения и, тем не менее, никак этого не показывал.

А ведь он ей понравился, и чем больше информации она узнавала о нём: через обрывки слухов, перешёптывания индейцев, случайные фразы его людей, тем больше поражалась его умениям. Как этот весьма юный идальго воюет со своим отрядом так далеко от Мексики? Да ещё и в сельве, месте, где каждый индеец чувствует себя как рыба в воде.

А он креол, а не индеец, и он молод, а не муж с большим опытом. В её окружении таких не имелось, она даже не слышала о подобных людях, не только о молодых, но и об опытных. Это её и удивляло, и одновременно притягивало к нему. Кроме того, она понимала, что без его помощи ей никогда не вернуться домой. Вокруг неё всё те же индейцы, да, они не крусоб, но живут в такой глуши, что она сможет вернуться к людям, только если они передадут её в руки жителей Британского Гондураса. А это ещё неизвестно, чем закончится, и никто не даст никаких гарантий, что она не сгинет у кого-то на фазенде, в качестве белой рабыни.

Исабель прекрасно понимала, что её спасение только в Эрнесто де ла Барра, только он мог её вывести, и только он мог вернуть её в привычную среду обитания, и за это она готова заплатить любую цену, даже ту, о которой никогда и никому не расскажет.

Она откусила нитку, расправила платье и приложила к себе. Лучше, но всё равно далеко до того изящного наряда, в котором она блистала на балах в Мериде. От того платья остались одни воспоминания, и всё же этот странный идальго смотрел на неё не как на пустое место. Он смотрел, но молчал, и это молчание для неё было тяжелее любых слов.

Исабель вздохнула, убрала иголку и вышла из хижины. Солнце клонилось к закату, и в его лучах селение казалось почти красивым. Она увидела Эрнесто у костра, он о чём-то разговаривал с Кан Эком, жестикулируя и указывая на сельву. Значит, скоро уходит. Снова в джунгли и снова в бой.

А она останется здесь, или поедет с ним? Он ничего не говорил.

— Сеньорита, — раздался голос служанки, которая подошла сзади. — Вам нужно поесть. Вы сегодня ничего не ели.

— Не хочется, — ответила Исабель.

— Хозяин велел, чтобы вы берегли себя.

— Какой хозяин? — горько усмехнулась она, — тот, кого здесь называют Ахау-Барра? Он мне не хозяин.

— Он спас вам жизнь, — тихо сказала служанка, — и он не обижает вас. Может, не надо ждать большего?

Исабель промолчала. Служанка, конечно, права, но как объяснить этой простой женщине, что ждать большего — это не каприз, а необходимость? Без него она пропадёт. А он уходит, и неизвестно, вернётся ли.

Она повернулась и пошла к хижине, даже не взглянув в сторону костра. Однако в душе затаилась надежда, что он всё же подойдёт, скажет что-нибудь, хотя бы «до свидания».

Но Эрнесто не подошёл. Он закончил разговор, поднялся и ушёл в темноту, а Исабель осталась у входа в хижину, глядя ему вслед и кусая губы, чтобы не заплакать.

Через две недели он вернулся, вернулся со всем отрядом и с поклажей, весьма ценной, как она поняла по оживлению в селении. Она уже и не надеялась на это, но он пришёл, и вновь не торопился подойти к ней. Зато эта страшная девчонка со странным именем Ишчель так и вилась вокруг него, пользуясь любой возможностью, чтобы оказаться рядом.

Но ничего, она ему тоже не нравится, и хоть со стороны это трудно понять, однако она недаром училась интригам у своей матери и понимала, что значит лёгкая гримаса неудовольствия на лице мужчины.

* * *

Наше возвращение с трофеями приняли как нечто само собой разумеющееся, но вот то, что мы попутно смогли уничтожить большой отряд враждебных индейцев, обрадовало ишканхи намного больше, чем наши находки. Оно и понятно: всё-таки я забрал их историческое наследие, а не чужое.

Мы входили в селение, когда солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от хижин ложились на утоптанную землю. Женщины выбегали навстречу, дети с криками носились между ног, а воины, оставшиеся в лагере, выстроились в почётный караул. Кан Эк шёл впереди, его лицо, обычно бесстрастное, сейчас сияло настоящей гордостью.

Верховный вождь ожидал нас у центральной площадки, он не улыбался, но в его глазах я прочитал удовлетворение и радость. Рядом с ним стоял Чилам-Балам, верховный жрец, опираясь на посох, украшенный перьями кецаля. Его лицо казалось непроницаемым, но глаза сияли тщательно скрываемой радостью.

— Ахау-Барра, — произнёс вождь, когда я приблизился, — ты принёс нам не только богатство, но и победу. Крусоб потеряли много воинов, об этом нам уже доложили наши разведчики. Это надолго отобьёт у врага охоту соваться в наши земли.

— Они потеряли десять человек убитыми и ещё несколько ранеными, — ответил я, снимая с плеча тяжёлый мешок. — Но главное, мы выяснили, что они ищут нас. Впредь мы будем осторожнее.

— Да, мы все станем осторожны, — кивнул вождь. — А теперь отдыхай. Вечером ждет пир в твою честь.

Я склонил голову в ответном приветствии и направился к своей хижине. Мешки с сокровищами уже уносили в специально отведённое место, а всё, что я взял самое ценное, приходилось нести с собою. Индейцы расходились, кто-то уже сидел у костров, ожидая угощения и историй про наш поход, в том числе и мои люди, а кто-то продолжал обмениваться впечатлениями по поводу нашего прибытия.

Я устал и сейчас хотел только одного — спать! Но у входа в свою хижину я увидел Исабель, она стояла недалеко от неё и смотрела на меня. В её глазах читалась смесь облегчения, обиды и ещё чего-то, что я не смог разобрать. Коротко стриженые волосы выбились из-под платка, и в свете заходящего солнца её лицо казалось бледным.

— Вы вернулись, — сказала она тихо, и в тоже время избрав такой тембр голоса, что я всё прекрасно разобрал.

— Как видите, — ответил я, останавливаясь в нескольких шагах.

— Я… я думала… — она запнулась, потом взяла себя в руки. — Ничего. Просто рада, что вы вернулись.

Она хотела ещё что-то добавить, но в этот момент из-за её спины буквально выскочила неизвестно откуда взявшаяся Ишчель. Дочь младшего вождя, порывистая, говорливая, с горящими глазами, подбежала ко мне и схватила за руку.

— Ахау-Барра! Ты убил крусоб! Много крусоб! — воскликнула она на ломаном испанском. — Дядя, Верховный вождь, сказал, что ты великий воин! Я горжусь тобой!

Она смотрела на меня с таким обожанием, что я почувствовал неловкость. Исабель, стоявшая позади, скрестила руки на груди и отвернулась.

— Спасибо, Ишчель, — сказал я, мягко высвобождая руку. — Но сейчас мне нужно отдохнуть. Поговорим завтра.

Девушка нехотя кивнула и, бросив торжествующий взгляд на Исабель, вновь убежала куда-то. Я вздохнул и вошёл в хижину, чувствуя на себе тяжёлый взгляд дочери плантатора.

Вечером, после пира, когда уже догорали костры и индейцы разошлись по домам, я сидел у входа в свою хижину и смотрел на звёзды. Рядом со мной сидел Пончо и ещё пара моих людей, они негромко переговаривались между собой, не трогая меня. Девушка же, не обращая на них внимания, решилась подойти к нам и встала рядом, глядя с немым укором. Мои люди замолкли и, переглянувшись, один за другим стали вставать и уходить, оставляя меня наедине с Исабель.

— Дон Эрнесто, — начала она, и голос её задрожал от сдерживаемых слёз. — Я хотела спросить… когда вы отвезёте меня домой?

Я повернулся к ней. В темноте её глаза блестели, как две капли ночной росы в свете звёзд.

— Скоро, — ответил я, — как только улажу здесь свои дела. Думаю, что для этого достаточно одной недели. Я сделал многое, но прошло уже полгода, как я ушёл в джунгли, обо мне уже, наверное, и забыли. Вот и напомню о себе, ведь я всё ещё жив, хотя многие думают обратное. Я отвезу вас к отцу, как только мы сможем добраться до Вальядолида. Это я могу вам твёрдо обещать, так как это и в моих интересах тоже. Слово идальго!

— Я верю вам, дон Эрнесто, — Исабель говорила тихо, почти шёпотом, и в её голосе слышалась плохо скрываемая дрожь. — Я очень боюсь. Путь предстоит неблизкий, дорог нет. А вы знаете обратный путь домой? — вдруг неожиданно выпалила она неудобный вопрос.

— Знаю, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мы поговорим об этом позже, дня через два. Вам, сеньорита, необходимо перешить ваше платье в юбку-брюки, иначе вы не сможете преодолеть весь путь.

— Юбка-брюки? — она подняла на меня недоумённый взгляд, — но я не знаю, что это такое.

Я понял свою оплошность. В Мериде, где дамы носили пышные платья и корсеты, о такой одежде даже не слышали. Пришлось объяснять на пальцах.

— Это юбка, разрезанная между ног и сшитая как штаны, но снаружи похожая на юбку. В такой удобно ходить и прыгать, и она не путается под ногами. Поверьте, в сельве это единственный способ не разорвать одежду в клочья, впрочем, вы это уже и сами знаете.

Исабель слушала, кусая губы. Потом кивнула.

— Я поняла. Постараюсь сделать, но у меня нет здесь запаса ткани.

— Тогда просто подготовьтесь, сеньорита, к долгому путешествию через сельву. Вам будет очень тяжело, но другого выхода нет. Вы готовы?

Она думала недолго. Мои слова привели её в сильное волнение, отчего её грудь, скрытая платьем, начала бурно вздыматься. Она посмотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде промелькнуло что-то такое, отчего я на мгновение забыл, о чём мы говорили. А ещё эта бурно вздымающаяся грудь изрядно отвлекала на себя моё внимание.

— Да, сеньор, — ответила она твёрдо. — Я готова на всё!

В её голосе прозвучал ещё какой-то смысл, который она не решалась высказать вслух. Я немного напрягся, но, глянув в её серьёзные, но при этом очень испуганные глаза, неожиданно для себя улыбнулся, отгоняя прочь лишние мысли.

— Не беспокойтесь, Исабель. С вами ничего не случится, вы будете идти рядом со мной, спать рядом со мной и есть рядом со мной. — Я помолчал и добавил. — Но ведь есть ещё ваша служанка. Она пойдёт с вами?

— Нет, — неожиданно для себя сказала Исабель, и в её голосе прозвучала решимость.

— Почему?

— Боюсь, она не выдержит дальнего перехода. Она уже далеко не молода и очень исхудала в плену. Для неё это станет испытанием, которое она может не пережить.

— А она об этом знает?

— Я скажу ей, — Исабель отвела взгляд. — Боюсь, она этого просто не понимает.

— Хорошо, — сказал я. — Я поговорю с Верховным вождём, чтобы он взял её под своё покровительство. Думаю, она сможет прожить здесь остаток своих дней с относительным комфортом.

— Спасибо, дон Эрнесто, — в глазах девушки блеснула благодарность. — А Ишчель? Вы возьмёте её с собой?

— Зачем? — искренне удивился я. — Её дом здесь.

Исабель хотела что-то сказать, но сдержалась. Она перевела взгляд на догорающий костёр, и её лицо в красноватых отблесках казалось печальным.

— Спокойной ночи, дон Эрнесто, — произнесла она и ушла, даже не дождавшись ответа.

Я остался сидеть у костра, глядя, как её фигура растворяется в темноте. В ушах всё ещё звучало: «Я готова на всё». Что она имела в виду? Дорогу через джунгли? Или что-то большее? Да, я могу воспользоваться ей, как женщиной, но что дальше? В походе мы не одни, рядом мои воины, от них ничего не скроешь, что они будут думать обо мне, и что предпримут потом? Дисциплина и авторитет — коварные штуки, их очень трудно завоевать, но потерять можно в один миг. И да, они важнее, чем сиюминутное проявление человеческой слабости.

Я отогнал прочь крамольные мысли. Сейчас не время для романтики. Впереди опасный переход, и я должен думать о безопасности отряда, а не о женских взглядах, но почему-то её образ не выходил из головы.

Я остался один, глядя на звёзды и думая о том, что война, женщины и сокровища переплелись в этой сельве в такой тугой узел, что распутать его будет очень непросто.

* * *

Ишчель лежала на своей циновке, но сон не шёл. В ушах всё ещё звучал его голос, когда он сказал: «Поговорим завтра». Завтра. Это слово грело её, как маленькое солнце в груди.

Она перевернулась на бок и уставилась в темноту. За тонкой стеной из пальмовых листьев слышались голоса, женщины её племени о чём-то переговаривались, кто-то смеялся, но ей было не до них. Она думала о нём.

Он такой смелый, такой сильный! Когда он вёл отряд, его винтовка висела за спиной, а походка казалась лёгкой, словно он не нёс на себе тяжесть мешков с оружием, а танцевал. Ишчель никогда не видела белых воинов, кроме тех, что попадали в плен к крусоб, но те были грязными, больными, они умоляли о пощаде. А этот… этот шёл с гордо поднятой головой, и даже старейшины кланялись ему.

Она вспомнила, как в первый раз увидела его у костра. Он сидел, чистил револьвер, и она заметила, как ловко его пальцы управляются с металлом. Ей тогда показалось, что он бог. Не Кукулькан, а другой, новый бог, который спустился с небес, чтобы спасти её.

«Я хочу быть его женой», — прошептала она в темноту.

Дядя сказал, что это возможно. Верховный жрец говорил о свежей крови. Ишчель не совсем понимала, что это значит, но знала одно: если она выйдет за него замуж, то станет важной. Её дети станут наследниками, и её никто не посмеет тронуть.

Но она хотела не только этого. Она хотела его ласки. Хотела, чтобы он обнял её, прижал к себе, чтобы его грубые руки гладили её длинные чёрные волосы. Она готова была отдать ему свою ночь прямо сейчас, не дожидаясь никакой свадьбы. Только бы он посмотрел на неё так, как иногда смотрит на белую девушку, ту, с короткими волосами, с которой они вместе сидели в плену.

Ишчель закусила губу. Эта белая, она мешает, она тоже хочет его. Это видно по тому, как она смотрит, как поправляет своё обтрепанное платье, когда он рядом. Но ей ли, белой, тягаться с дочерью вождя? У Ишчель здесь дом, есть дядя, есть право на брак по обычаям майя. А у той только красивое имя и служанка.

«Он мой, — решила Ишчель, — или будет моим. Хотя бы на одну ночь».

Она закрыла глаза и представила, как подкрадывается к его хижине, как он не прогоняет её, а привлекает ближе. Сердце забилось быстрее, и она улыбнулась. Завтра она сделает первый шаг. Не будет ждать, пока он заметит. Сама подойдёт, сама скажет, что не боится ни его револьвера, ни его самого. А если он откажет? Ишчель отогнала эту мысль. Он не откажет. Она молода, она красива, и дядя уже говорил с ним. Всё будет хорошо.

Исабель

В это самое время Исабель тоже не спала. Она сидела на циновке, обхватив колени руками, и смотрела на лунный свет, пробивающийся сквозь щели в стенах хижины. Рядом тихо посапывала служанка, утомлённая долгим днём.

Исабель думала об Эрнесто.

Она не могла понять, что в нём такого необычного. Не красавец, нет, вернее, скорее красавец, чем нет, но сельва накладывает свой отпечаток на всех, кто попадает в её грубые руки. Лицо у него обветренное, сильно загорелое, руки в мозолях. Но когда он смотрел на неё своими карими глазами, ей казалось, что она падает в глубокий сенот, и летит, не зная, когда коснётся воды.

Он спас её, но не требовал благодарности. Он привёз сокровища, но не кичился этим. Он сильный, но не жестокий, и это притягивало её больше, чем богатство и мужская красота.

«Почему он сам ко мне не подходит? — думала она. — Почему не ищет моего общества? Ведь я не слепа, вижу, что я ему всё же не безразлична, а вынуждена сама идти к нему».

Она вспомнила, как сегодня при его приближении сердце её заколотилось, а голос сорвался. Едва смогла выдавить «вы вернулись». А он лишь кивнул и прошёл мимо. Эта дикарка Ишчель прыгала вокруг него, как обезьянка, и он даже не оттолкнул её.

Исабель стиснула зубы.

Она, дочь Камара-и-Мендоса, никогда не мучилась ревностью. Мужчины сами добивались её внимания. А теперь она ревнует к какой-то индейской девчонке, которая не умеет даже держать вилку⁈

«Что со мной происходит?»

Она поняла, что влюбилась. Влюбилась в этого странного, молчаливого идальго, который не делает ей комплиментов, не дарит цветов, не говорит о любви. Но он спас ей жизнь и обещал отвезти домой. И когда он это сказал, его голос звучал настолько уверенно, что она поверила.

Но вера не утоляет тоски. Она хотела, чтобы он взял её за руку, провёл пальцами по её коротким волосам и сказал, что они красивые, даже так коротко обрезанные, чтобы попытался поцеловать.

«Что я делаю? Я же не какая-то там… Я не могу сама подойти к мужчине. Это неприлично», — роились в её голове разумные мысли. Но она всё равно подошла и даже, не выдержав, намекнула ему о возможной награде, но не так откровенно, как ей самой хотелось, чтобы он понял.

Однако внутри всё кричало: «Подойди ещё раз! Скажи ему! Вдруг он снова уйдёт, и ты не простишь себе, если упустишь свой шанс».

Она вспомнила, как он сидел как-то у костра и чистил винчестер. Тогда она подсела к нему, и они молчали. Это молчание было красноречивее любых слов.

«Завтра, — решила она. — Завтра я дождусь его вновь у хижины и скажу… Что скажу? Что он мне нравится? Нет, не смогу».

Она легла, закрыла глаза и представила, что он идёт рядом с ней по улицам Мериды, и все смотрят на них. Пусть смотрят, возможно, ей не разрешат выйти за него замуж, но мечтать об этом ей не запретит никто!

Но где-то в глубине души шевельнулась мысль: «А что, если он выберет Ишчель? Что, если эта дикарка соблазнит его, и он останется здесь, в джунглях, навсегда?»

Нет, этому не бывать. Он обещал, значит, сделает! И надо ещё поговорить со служанкой, её и правда придётся оставить здесь, потому как здоровье её подорвал плен и переход в это селение, и в походе та окажется только обузой. А она справится и самостоятельно, раз уж так вышло.

* * *

На следующее утро Исабель появилась, когда я проверял поклажу. Служанка стояла поодаль и грустно смотрела на свою госпожу. Я кивнул Исабель, и она тут же подошла ко мне.

— Вы говорили со служанкой?

— Да, я всё ей объяснила, она не согласилась сначала, но она не выдержит перехода через сельву.

— Хорошо, подойдите ко мне, сеньора, — обратился я к служанке, и она тут же подошла ко мне.

— Вам придётся остаться здесь, — сказал я. — Вождь обещал, что о вас позаботятся. Не бойтесь местных, они помогут вам, и вы проживёте остаток своих дней здесь уважаемой женщиной, сейчас я не могу вас взять с собой из-за возраста и лишений. Нам предстоит долгий путь через джунгли, идти мы будем не меньше трёх недель, а скорее всего, больше.

Сказав эти жестокие слова, я отвернулся. Нелегко говорить людям правду, особенно такую жестокую. Женщина перекрестилась и заплакала. Исабель подошла к ней, обняла, и они прошептали друг другу что-то, чего я не расслышал. Решив вопрос, я отвернулся от обоих, дав понять, что разговор на этом закончен.