Поздним вечером, когда я уже почти спал, меня нашёл адъютант полковника Моралеса и приказал срочно явиться к нему. На мой вопрос, что за срочность и какова причина, если индейцы уже отступили, адъютант промычал нечто невразумительное, сославшись на то, что полковник ничего ему не сказал, а лишь отдал приказ найти Эрнесто де ла Барра и привести в штаб.

Мысленно пожав плечами, но предчувствуя недоброе, я стал одеваться, не забыв прихватить оружие. Разбудил Пончо и Кан Эка и взял их с собой. Адъютант было запротестовал, но, получив мой злой взгляд, быстро заткнулся. Определённая слава уже шла впереди меня, и все видели и знали, что я за человек. Хотя большинство, конечно, только слышало, но слухи обо мне распространялись весьма неоднозначные, и лишний раз со мной не связывались.

Собравшись, мы отправились вслед за адъютантом в штаб. Полковник Моралес сидел за столом, на котором стояла початая бутылка текилы и поздний ужин. Адъютант оставил нас наедине, плотно притворив за собой дверь. Пончо и Кан Эк остались ждать меня в коридоре.

На столе у полковника горела толстая свеча, освещая пространство неверным жёлтым пламенем. Тени плясали на стакане, тарелке с жареным мясом и откупоренной бутылке. Полковник отлил себе текилы в стакан, выпил половину и быстро зажевал алкоголь куском мяса. Потом внимательно посмотрел на меня, медленно двигая челюстями, словно заново осматривая.

Наконец он прожевал и начал разговор.

— Вот смотрю я на тебя, де ла Барра, и никак не могу понять, как ты умудряешься притягивать к себе столько неприятностей и при этом выходить практически сухим из воды, да ещё и с прибытком. Даже сейчас, я, полковник, вынужден тебе помогать, чтобы фактически спасти из тех передряг, в которые ты погрузился по самое горло.

— Что вы имеете в виду, сеньор полковник? — вежливо спросил я, стараясь не выдать волнения, машинально положив ладонь на рукоять револьвера, висевшего с правой стороны. Полковник заметил это, но промолчал.

— Пить будешь? — спросил он, словно пытаясь разрядить обстановку.

— Спасибо, не сейчас.

— А я бы на твоём месте не отказался промочить горло столь достойным напитком, который держали в бочках целый год!

— Спасибо, я воздержусь…

— Ну, как знаешь. Ты догадываешься, зачем я тебя вызвал?

— Весьма смутно. Очевидно, появились какие-то неприятности?

— Да, ты удивительно прозорлив, де ла Барра.

Полковник уже слегка охмелел, но контроль над собой не терял. Он приложился к стакану и допил остатки текилы.

— Так вот, де ла Барра, у тебя большие неприятности. Генералу пришло письмо из военного министерства, в котором ему приказано арестовать тебя и доставить в Мехико. А там… там с тобой может случиться всё, что угодно. Я смог отговорить генерала от этого шага, зная твои связи и личный вклад в эту войну. Но…

— И что сказал генерал? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

— Генерал сказал, что даст тебе возможность исчезнуть на год, а лучше на два, чтобы о тебе забыли. Так что, цени! Времени у тебя мало, только до утра. А утром я ничего не гарантирую. Может, тебе повезёт, а может, и нет. Как судьба вывезет.

Полковник снова потянулся к бутылке, плеснул текилы полный стакан и залпом выпил его, даже не поморщившись. Смачно зажевал лепёшкой, в которую был завёрнут большой кусок мяса.

— Всё, что я хотел тебе сказать, я сказал. А теперь поступай, как считаешь нужным. Время пошло.

Я молчал, переваривая услышанное. Полковник Моралес, утомлённый долгим днём и выпитой текилой, откинулся на спинку стула и уставился на меня мутноватыми, но всё ещё цепкими глазами.

— Ну что, де ла Барра? — спросил он. — Решай. Времени у тебя лишь до рассвета.

— А что, если я останусь? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Тогда я буду вынужден выполнить приказ, вернее, даже не я. У генерала найдутся палачи, что придут за тобой. Арестуют, отправят в Мехико, и там… — он развёл руками, — там ты никому не нужен. Интриги, деньги, чужие интересы. Тебя сожрут за месяц.

— Это точно?

— Точнее не бывает. Генерал мельком показал мне письмо о желательности твоего ареста. Полностью я его не читал, но мне хватило и того, что увидел. Письмо подлинное, в этом нет никаких сомнений, да и генерал о тебе до этого времени не знал, может, слышал, но мельком, а тут такое…

Я кивнул. Всё стало ясно.

— Мне нужно забрать своих людей, — сказал я.

— Забирай, — махнул рукой полковник. — Только без шума, и чтобы никто не узнал. А через пару месяцев, когда всё утихнет, я сделаю вид, что вы погибли. Донесение напишу. Пусть считают вас мёртвыми или пропавшими без вести в сельве.

— Спасибо, сеньор полковник, — я поднялся. — Я этого не забуду.

— Не забудь, — усмехнулся он. — А теперь ступай и смотри, чтобы твои люди держали язык за зубами.

Я вышел из кабинета. В коридоре меня ждали Пончо и Кан Эк. По моему лицу они поняли, что случилось что-то серьёзное.

— Сеньор? — спросил Пончо.

— Потом, — ответил я. — Идёмте.

Мы быстро покинули штаб и направились к полевому лагерю. Ночь уже вступила в свои права, и Вальядолид погрузился в темноту. Только редкие масляные фонари освещали улицы, и тени наши казались длинными и тревожными.

Вернувшись в лагерь, я разбудил всех своих людей. Собрал их в круг и коротко объяснил ситуацию, не сказав, что на меня объявили охоту. Вместо этого я сообщил, что мы срочно передислоцируемся в сельву, там получаем задание, выполняем его, забираем после этого награду и едем обратно в асьенду.

— Нас отправляют на очень ответственное задание, — сказал я. — Причина надуманная, но сопротивляться бесполезно, да и не нужно. За его выполнение каждый получит по десять песо. Уходим в джунгли, а пока собираемся и на рассвете выдвигаемся.

Люди зашевелились, но никто не возразил. Они знали, что я не брошу их, и они не бросят меня.

— Собирайтесь, — приказал я, — перед рассветом выступаем.

Пончо и Кан Эк помогали собирать отряд. Я отошёл в сторону, достал блокнот и карандаш. Нужно было написать два письма — дяде и падре Антонио, сообщить о возникших обстоятельствах коротко, без лишних подробностей.

Письма я запечатал и отдал Пончо.

Скачи в Мериду и передай их лично в руки дяде и падре.

— Сделаю, сеньор, — кивнул он.

— Только не сейчас. Поедешь вместе с нами, а затем, когда мы повернём к асьенде, поскачешь напрямую в Мериду, чтобы они уже знали обо всём, когда я приеду к ним.

— Хорошо, сеньор, как скажете.

Перед рассветом мы выступили, забрав с собой всех раненых, и двинулись в ночь, оставляя за спиной Вальядолид, федеральную армию, полковника Моралеса и генерала Паломино.

— Кан Эк, — позвал я, когда мы углубились в заросли. — Веди кружным путём к асьенде.

— Понял, Барра-Юм, — ответил он и бесшумно скользнул вперёд.

Мы ехали и шли всю ночь, не останавливаясь, минуя заставы и оборонительные порядки юкатеков, верхом и на повозках. Только в обед, когда солнце начало невыносимо палить, я разрешил короткий привал. Я сел у дерева, прислонившись спиной к шершавому стволу.

— Сеньор, — подошёл Пончо. — Вы верите, что мы вернёмся?

— Верю, — ответил я. — Поезжай в Мериду, сейчас самое время.

Пончо кивнул и, оседлав коня, уехал в противоположную сторону, торопясь быстрее достигнуть Мериды, чтобы выполнить мой приказ. Я закрыл глаза и попытался уснуть, но сон не шёл. В голове крутились мысли об Эвансе, о генерале, о Мехико. Всё это казалось чужим, неправильным. Настоящая жизнь оказывается в сельве, среди тех, кто не предаёт.

На рассвете мы снова двинулись в путь. Минули джунгли, заложив огромный крюк, и вышли там, где уже не встречались вооружённые силы Мексики. Дальше поехали как можно быстрее, стараясь нигде не задерживаться.

Потеряв целые сутки из-за большого крюка, мы, тем не менее, добрались до асьенды всего лишь за трое суток, останавливаясь лишь на ночь и короткий дневной отдых. Половина отряда ехала на лошадях, а остальные, вместе с ранеными, на повозках, что изрядно сократило время нашего марша.

И весь путь я непрерывно думал, перебирая в голове множество вариантов решения проблемы, но не находил ни одного, который мог бы разрешить её. Тут или придется отдать свою землю, или прощаться с жизнью — другого варианта не предусмотрено. Недаром сеньор Камара подловил меня на этом, поставив, как я теперь отчётливо понял, почти невыполнимое условие. Впрочем, он имеет на это право. Увы, я даже не пытался выполнить это условие, обстоятельства оказались сильнее меня.

На меня резко накатила тоска, да такая, что я за малым не взвыл. Что же, видно, придётся на время расстаться с амбициозными планами и подкорректировать существующие. А мистеру Эвансу я ещё отомщу, но немного позже. Главное — сохранить и пристроить имеющиеся у меня деньги. Их вроде бы и достаточно много, но в то же время катастрофически мало.

Так бывает, когда задачи, которые ты ставишь перед собой, оказываются слишком глобальными, и имеющиеся у тебя средства просто не в состоянии обеспечить их достижение. Я заработал и потратил достаточно денег, и после всего у меня осталось в общей сложности около десяти тысяч песо. Их следовало сохранить на будущее. А ещё нужно пристроить асьенду, чтобы её окончательно не забрал Эванс. Здесь подходил только один вариант, тот, что предложил падре Антонио.

Конечно, я ему верю, но, как и в Бога, верю не до конца. Слишком велик соблазн присвоить эти земли. Когда я точно узнаю его условия, тогда и смогу принять решение. Именно из-за земли я еду в асьенду, а оттуда в Мериду, чтобы переговорить с падре и дядей. Но ехать придётся тайно, и с собой я возьму только Кан Эка.

Асьенда встретила нас привычной суетой. Пеоны, завидев отряд, замерли, потом бросились открывать ворота. Я спешился, отдал поводья подбежавшему конюху и, не дожидаясь остальных, направился в дом.

В гостиной меня уже ждали. Рико, помощник управляющего, доложил, что за время моего отсутствия всё было спокойно, чужаки не появлялись, урожай собирают, пеоны работают. Я кивнул, отпустил его и поднялся в свою комнату. За мной следом поспешил Себастьян Чак.

— Себастьян, — позвал я, когда он вошёл следом, — распусти людей. Пусть отдыхают. И переговори со всеми, узнай, кто готов ехать в сельву надолго, может, навсегда. Возможно, их наберется не больше десятка, если окажется меньше, то пусть так.

— А вы, сеньор?

— Я завтра уезжаю в Мериду с Кан Эком, ненадолго, и вернусь обратно. К этому времени меня уже должны ждать люди, готовые ехать за мной в сельву. И пусть не строят никаких планов, всех их планы останутся в сельве, так и предупреди каждого, я не хочу никого обманывать, но так надо.

Себастьян понимающе кивнул и вышел.

Я остался один. Подошёл к окну и посмотрел на закатное солнце. Мысли всё ещё путались, но появилась какая-то странная ясность. Надо уходить. Прятаться. Ждать. А потом — возвращаться, иначе всё, что я строил, рухнет.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел Кан Эк.

— Барра-Юм, — тихо сказал он, — ты решил?

— Решил, — ответил я. — Завтра едем в Мериду. А потом — в сельву, к ишканхи.

— Надолго?

— На год. Может, на два. Пока не забудут.

Индеец молча кивнул.

— Я готов, — сказал он. — Всегда.

— Знаю, а пока отдыхай, завтра в путь.

Он вышел, а я ещё долго стоял у окна, глядя, как темнеет небо. Война, интриги, деньги — всё это оставалось там, за стенами асьенды. А здесь был дом и люди, которые верили мне. Я не мог их подвести. Да, сегодня ещё нужно раздать каждому обещанную награду.

Достав деньги, я вышел на улицу и стал собирать свой отряд, как раз в это время приехал Пончо, вернувшись из Мериды. Я дал знак ему подождать и вручил каждому бойцу по десять песо, как и обещал, чем вызвал бурную радость, ведь они получили огромные деньги практически ни за что. Просто совершили марш через сельву домой, без боя и прочих неприятностей, но с ранеными, что получили ранения раньше.

Дальше я подошёл к Пончо.

— Пончо, ты довёз мои письма?

— Да, сеньор, передал их и вашему дяде, и падре Антонио. К дону Альберто меня сразу пустили, а вот к настоятелю долго не пускали, пока не услышали, от кого я приехал. Мне ещё пришлось упрашивать передать письмо лично в руки настоятелю, но я не сдался и выполнил ваш приказ, сеньор.

— Ты молодец, Пончо, возьми от меня за свои труды ещё десять песо к тем десяти, что тебе положены после выполнения задания, как я и обещал.

— Спасибо, сеньор! — Пончо снял сомбреро и с трепетом взял от меня деньги, тут же спрятав их себе в карман.

— Ты заслужил, Пончо. Ты остаёшься здесь, я выделю тебе надел земли и передам в бессрочную аренду, чтобы ты мог её защищать, и то же самое сделаю всем, кто захочет защищать её с оружием в руках.

— Благодарю Вас, сеньор! Лучшего я и думать не мог!

— Ну что же, завтра мне вновь в путь, а ты можешь отдыхать.

С первыми лучами солнца мы с Кан Эком сели на лошадей и направились в Мериду. По этому случаю я специально оделся не как богатый идальго, а как простой наёмник или руралес. Старая потрёпанная куртка, обычный сомбреро, сапоги со следами дальней дороги — в таком виде никто не обратит внимания на меня и не станет вглядываться в лицо.

Вооружённые до зубов, мы быстро и без приключений к ночи достигли Мериды. Город встретил нас привычной суетой, даже в такое время на улицах ещё мелькали редкие прохожие, изредка гремели по брусчатке колёсами экипажи. Мы остановились в одной из городских гостиниц, неброской, на окраине, где не задают лишних вопросов. Лошадей поставили в конюшню, вещи занесли в номер.

Я решил, не дожидаясь утра, на свой страх и риск посетить монастырь. Надеялся, что падре меня всё же примет, несмотря на поздний час, и не ошибся. Правда, пришлось долго ждать, когда меня узнают, согласуют моё появление и впустят внутрь. Но моё письмо, что дошло раньше меня, безусловно, сыграло в этом свою роль. Брат Хуан, молчаливый служка, выглянул в окошко, долго вглядывался, потом исчез и вернулся только через четверть часа.

— Проходите, — буркнул он, открывая калитку. — Падре ждёт.

Падре Антонио не спал. Меня сразу провели в его келью. Старый настоятель понял, что я бы не решился приехать к нему на ночь глядя, да ещё в такой спешке, без серьёзной причины и, конечно же, оказался прав.

Он сидел в кресле у окна, закутанный в тёмную рясу, и неторопливо перебирал янтарные чётки. На столе горела масляная лампа, бросая жёлтые блики на его лицо.

— Садись, сын мой, — сказал он, не поднимая головы. — Рассказывай. Я получил твоё письмо и навёл свои справки, чувствую, что случилось что-то серьёзное, но мне нужны подробности. Многое я не успел узнать, а ты смог приехать достаточно быстро, чтобы лично мне рассказать обо всём. Слушаю тебя внимательно, сын мой.

Я опустился на стул напротив и начал рассказ. О приказе из Мехико, о генерале Паломино, о том, что меня хотят арестовать. О полковнике Моралесе, который дал мне шанс уйти. О том, что я должен исчезнуть на год, а лучше на два.

Падре Антонио слушал молча, не перебивая. Только чётки в его руках двигались чуть быстрее обычного.

— Я знал, — сказал он наконец, — что рано или поздно это случится. Эванс добрался до Мехико и теперь действует через министерство.

— Что мне делать, падре? — спросил я. — Уходить в джунгли? Сидеть там год? А асьенда?

— Асьенду мы сохраним, — ответил он. — Я поговорю с твоим дядей. Сделаем так, что Эванс не сможет отобрать землю. Оформим на монастырь, как аренду на десять лет, с правом вести судебные тяжбы за тебя. А ты… ты действительно должен исчезнуть. На время. Пока они про тебя не забудут.

Он помолчал, потом поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты веришь мне, Эрнесто?

— Верю, падре, — ответил я, — но не до конца. Слишком многое поставлено на карту.

— Это правильно, — кивнул он. — Слепая вера ни к чему хорошему не приводит. Но сейчас у тебя нет другого выхода: или ты уходишь в сельву, или тебя арестовывают. А там… там ты не выживешь.

— Я знаю, — сказал я.

— Тогда готовься. Завтра же отправляйся к ишканхи. Возьми с собой только самых надёжных. Остальные пусть ждут в асьенде. Впрочем, ты и сам без меня всё знаешь. Бумаги оформишь по образцу, который я тебе дам утром, отдашь их своему помощнику Себастьяну Чаку, он надёжен, и я пошлю вслед за тобой в асьенду своего человека из священников, он заберёт бумаги.

— А деньги? — спросил я. — У меня осталось пара тысяч песо и брать их в джунгли глупо.

— Спрячь, — ответил падре Антонио, откладывая чётки в сторону. — Часть забери с собой, остальное оставь у меня. Я сохраню их, положив на предъявителя. Тысяча песо — лучшая сумма для подобных дел. Я выдам тебе чековую книжку вместо них. К дяде своему не заходи, мы с ним уже говорили о тебе, не стоит привлекать лишнее внимание ни к нему, ни к его дому. Я всё ему расскажу, в его интересах помочь тебе. Раз сегодня взялись за тебя, завтра возьмутся за него, он это прекрасно понимает.

Я кивнул, встал и уже собрался уходить, когда настоятель остановил меня жестом.

— Постой, сын мой. В свете вышесказанного я хочу с тобой поговорить о ещё более серьёзных вещах, которые происходят вокруг нас. Уже близится 1889 год, и что нас ждёт дальше — пока неизвестно, но определённые опасения уже есть. В связи с этим у церкви есть к тебе поручение. Раз ты объявлен вне закона, ты свободен перед государством и сможешь выполнить его, и церковь прикроет тебя. Раньше подобного я не мог тебе предложить, потому что это было противозаконно, и я не хотел бы, чтобы у тебя возникли неприятности из-за меня, а сейчас могу, по этой же самой причине. Но это очень деликатное поручение, если ты его выполнишь, я гарантирую, что с твоей асьендой ничего не случится, несмотря на все связи мистера Эванса.

— Что это за поручение? — насторожился я.

— А ты готов, сын мой, взять на себя груз тайны?

— Честно говоря, падре, я уже столько на себя взял и столько узнал тайн, что брать ещё одну не хотел бы. Но, как вы видите, хотеть — это одно, а делать — совсем другое. Одной тайной меньше, одной больше — не всё ли равно? Я уже погряз по уши в интригах, ничего для этого не сделав специально. Я всего лишь пошёл на войну, где честно отдавал свой долг Мексике и Юкатану. Так может, принять в них активное участие, и тогда я смогу достигнуть большего?

Несколько секунд висела продолжительная пауза. Падре не торопился нарушать её. Он закрыл глаза, собираясь с мыслями, а затем, видимо, приняв для себя решение, сказал.

— Ну что же, раз игра пошла по-крупному, по независящим от нас обоих обстоятельствам, я могу дать тебе возможность отомстить тем людям, через которых действует Эванс. Готов ли ты пойти на это?

Теперь наступила моя очередь глубоко задуматься. Падре терпеливо ждал, затем добавил.

— А к твоей мести я добавлю свою. Цель окажется посложнее, но если ты справишься с одними, то справишься и с другими. Думай.

— Хорошо, — решился я, чувствуя, как внутри закипает холодная решимость. — Я готов, и догадываюсь, что вы мне можете предложить.

— Ты умный мальчик, Эрнесто, поэтому я тебе и решил поручить эту цель. — Падре Антонио поднялся, подошёл к окну и заговорил, не оборачиваясь. — Тебе предстоит убить пару человек, которые являются твоими врагами по факту и заодно мешают юкатекам. И ещё одного, что изрядно навредил мне и церкви. Готов? Это последнее предупреждение. Если ты согласишься, обратной дороги не будет.

— У меня уже нет обратной дороги, падре. Мне её отрезали неделю назад. Видимо, Мексике не нужны честные воины.

— Мексике нужны, — ответил он, поворачиваясь ко мне. — А вот людям, что сидят в правительстве и у власти, — нет. Тут ты прав. Поэтому я тебе и предлагаю отомстить. После этого ты скроешься в джунглях, а мы подстроим твою смерть, чтобы не возникло лишних вопросов. Хотя и того, что ты там пропадёшь, окажется более чем достаточно. Главное — не пропадать там совсем. Ты где остановился?

— В гостинице, на окраине. Я приехал со своим индейцем Кан Эком, но я предупредил его, что, скорее всего, вернусь только утром.

— Это правильное решение. Он не должен ничего знать о твоих делах. Возьми его с собой, но используй, не посвящая в подробности. Они ему не нужны, а тебе проще.

— Я понял, падре.

— Хорошо. Я тебе расскажу и покажу, Эрнесто, кто и что делал против тебя. Об этом у меня есть точные сведения. Местный адвокат, что работает на Эванса, ты его знаешь, его зовут Педро Ганадо, уже начал сотрудничать с нами и многое рассказывает. Не всё, конечно, но всё нам и не надо. И того, что он рассказал о делах Эванса более чем достаточно. Постарайся это запомнить, но ничего не записывай. По приезду в Мехико тебе помогут и расскажут, где лучше подловить этих людей. А дальше ты должен убрать того, кто изрядно навредил церкви, сделать это быстро и показательно.

— Я не прирождённый убийца, падре, — сказал я, чувствуя, как слова застревают в горле. — И мне не нравится подобная работа.

— Я знаю, мой мальчик, но от тебя этого и не требуется. Ты просто сделаешь ту работу, которую не можем сделать мы напрямую, но которую просто вынуждены сделать, иначе исчезнем мы, а гринго и их пособники восторжествуют, отплясывая свои англосаксонские пляски на наших костях.

Последняя фраза взяла меня за живое. Я помолчал, взвешивая всё, что услышал, понимая, что падре кругом прав. И я тоже ненавижу гринго, правда, не только из-за мистера Эванса, скорее из-за того, почему оказался здесь, но становиться наёмником мне бы не хотелось. Однако я не видел другого выхода. Был, конечно, ещё один путь — забрать все деньги и свалить в Россию, точнее, в Российскую империю, и жить там в своё удовольствие.

Завести хозяйство или приобрести частный заводик, или открыть оружейную фирму, или производство жвачки, лекарств, да чего угодно, зная наперёд, что там случится, может, даже повоевать в Русско-Японскую или попытаться предупредить о предательствах и прочем, но нет, не получится. Сначала нужно решить свои дела здесь, а потом уже ехать туда. Возможно, что я смогу повоевать и за буров, и против янки на Кубе. Конечно, если смогу выжить сейчас. Всё в наших руках и револьверах.

Молчал я долго, наверное, несколько минут, заставив изрядно понервничать падре, хоть он этого и не показал мне, старый волк… Потом кивнул.

— Хорошо, — сдался я, чувствуя себя не в своей тарелке, но отступать всё равно уже поздно.

Падре Антонио подошёл ко мне, положил руку на плечо.

— Ступай с Богом, сын мой. И помни: время работает на нас, но только если мы не медлим.

— Когда я должен выезжать?

— Чем быстрее, тем лучше. Лучше завтра в ночь. А пока — отдыхай. Завтра я дам тебе все инструкции и чековую книжку.

Я поклонился и вышел из кельи. Коридор тонул в полумраке, только редкие масляные лампы бросали дрожащий свет на каменные стены. Звуки гулко отдавались в тишине, и мне казалось, что каждый шаг отдаляет меня от прежней жизни и приближает к чему-то новому, тёмному и опасному. Молчаливый служка привёл меня в одну из келий, предназначенных для гостей, и оставил там одного. Что же, есть время подумать.

* * *

С первыми лучами солнца, что пробилось сквозь узкое стрельчатое окно, я проснулся и, умывшись, отправился искать настоятеля. Специально приставленный ко мне монах уже ждал возле кельи и сопроводил к падре Антонио.

Старый настоятель принял меня в своей келье. На его столе лежала небольшая чековая книжка и несколько конвертов, все распечатанные и предназначенные для сиюминутного просмотра.

— Здесь тысяча песо, — сказал он, указывая на книжку. — Этого хватит на первое время. А в конверте — имена и адреса. Запомни и сожги. А книжка пусть у тебя останется, она на предъявителя, и тебе не нужно при получении указывать своё имя. Это на будущее, если ты их не истратишь сейчас. А вот это образец документов на передачу асьенды в аренду церкви.

— Я понял, падре.

— На крайний случай, можешь обратиться к Мигелю Ангиано, но это на самый крайний случай, а лучше без особой на то необходимости не обращаться к нему.

— Я понял. А если меня арестуют?

— Не арестуют. Ты окажешься в другом образе, с другими документами. Я подготовил тебе новые бумаги. Тебя будут звать… — он замялся, — назовёшься сам. Главное, чтобы не совпадало с твоим настоящим именем. В конверте есть чистый бланк, впишешь сам любое имя.

Я кивнул.

— Благодарю, падре.

— Не благодари, — он перекрестил меня. — Ступай. И помни: от того, как ты выполнишь это поручение, зависит не только твоя судьба, но и судьба многих.

Я кивнул, прижал руку к сердцу и вышел из кельи, направившись к воротам. На душе было тяжело, но я понимал, что обратной дороги нет. Впереди только тьма, и я должен пройти сквозь неё, чтобы выйти к свету, как бы пафосно это не звучало.

Кан Эка предупредили с утра, и он уже ждал меня возле ворот монастыря с лошадьми. Мы вскочили в сёдла и двинулись к выезду из Мериды. Впереди опять дорога и новые опасности, но я не собирался умирать. Не сейчас. Жаль, что не удалось предупредить дядюшку, но думаю, что он меня простит. Письмо от меня он получил, общий мой настрой знает, а обо всём другом ему расскажет падре, или не расскажет, а посвятит в мелкие подробности. А долгие проводы — долгие разочарования.