Альварес Чикако ужинал, когда ему принесли записку от комиссара Игнасио Саласа. Пробежав глазами по строкам, он почувствовал, как кусок мяса застревает в горле. Быстро развернув бумагу, он прочитал: «Де ла Барра ускользнул, арестовать не смогли из-за его связей и решительного характера. Могли быть жертвы. Салас».

— Пендехо! — выругался Чикако и, смяв записку, швырнул её под стол. — Какого чёрта? Я плачу им за то, чтобы они делали свою работу, а они… — он, не договорив, залпом допил бокал вина.

Слуги замерли, боясь поднять глаза, и быстро ретировались прочь, оставив хозяина наедине с собою. Он резко поднялся, прошёлся по комнате, затем остановился у окна, глядя на ночные огни Мехико.

— Что теперь скажешь Эвансу? — пробормотал он себе под нос. — Что его приказы выполняют идиоты, не способные сделать элементарнейшее действие?

Постояв возле окна, он принял решение. Нужно придумать оправдание, и быстро, пока хозяин не прислал новый запрос. Чикако вернулся к столу, плеснул себе ещё вина и задумался. Ответственность лежала на нём. Салас подвёл, но перекладывать вину на комиссара — значило признать свою ошибку в выборе исполнителей. Поэтому надо найти другую причину. Слишком быстрое бегство, неожиданная поддержка со стороны родственников идальго, слухи о связях с самим генералом Рочей… Да, это может сработать.

Он достал лист бумаги и принялся писать телеграмму. Чикако сочинял осторожно, взвешивая каждое слово.

«Арест сорван из-за внезапного вмешательства местных властей и связей объекта. Идальго покинул столицу, направляется в асьенду. Жду ваших указаний. Чикако».

Он перечитал текст, поправил пару слов и, позвав слугу, велел утром отправить телеграмму.

— Пусть Эванс думает, что я делаю всё возможное, — пробормотал Чикако, допивая вино. — И пусть этот проклятый идальго сидит в своей сельве и не лезет в столицу.

Он ещё раз взглянул на часы. Поздно. Надо успокоиться и готовиться к завтрашнему дню, но покой не шёл. Мысли о неудавшемся деле жгли изнутри, и только вино помогало заглушить тревогу. Ничего, рано или поздно идальго своё получит…

* * *

Посланная Чикако телеграмма пришла в этот же день и легла на стол секретаря мистера Эванса перед обедом. Просмотрев её, секретарь решил не портить шефу аппетит, тем более, сам текст не подразумевал никакой срочности, скорее наоборот, требовал вдумчивости и неторопливого принятия взвешенного решения. Птичка всё равно успела упорхнуть из клетки, ищи её теперь, свищи.

Секретарь аккуратно положил телеграмму в кожаную папку вместе с утренними финансовыми отчётами и коммерческими предложениями. В три часа дня он вошёл в кабинет, бесшумно положил папку на край стола и, не проронив ни слова, удалился.

Эванс поднял голову, проводил секретаря взглядом, но ничего не сказал. Он привык, что его сотрудники не беспокоят по пустякам, и доверял их суждению. Когда за секретарём закрылась дверь, банкир взял папку и начал перебирать бумаги. Телеграмма оказалась в самом низу.

Он прочитал её дважды. Сначала медленно, вдумываясь в каждое слово, потом быстро, пробегая глазами строки, чтобы убедиться, что не упустил деталей.

— Де ла Барра, — произнёс он вслух и откинулся в кресле. — Опять ускользнул, этот грёбанный идальго!

Он вскочил и, подойдя к окну, взглянул на крыши зданий Манхэттена. В голове уже зрел новый план. Если в Мехико не смогли, значит, нужно действовать на Юкатане. Подкупить судей, организовать покушение, найти слабые места в асьенде. Вариантов много. Деньги позволяли многое. Хотя нет, надо обязательно покончить с этим идальго — это уже становилось делом принципа. Пора дать параллельное задание журналисту и своему советнику, пусть ищут компромат и копают материал.

Идальго нужно арестовать и устранить. На Юкатане это сделать проблематично, так как у него есть связи среди местных плантаторов, но что, если подвести его под военное преступление? Он же получил офицерское звание, значит, несёт полную ответственность. Наверное, наступил удобный момент задействовать самые большие его связи, например, через генерала Хуана, пусть немного поработает головой ради этого. Как раз, это дело станет проверкой его лояльности и крепости построенных совсем недавно связей.

Эванс вернулся к столу, взял лист бумаги и написал короткий ответ:

«Ищите любую возможность для ареста. Действуйте через военных».

Затем взял другой лист бумаги и написал на нём текст телеграммы, на этот раз адресованный журналисту, что временно выпал из его поля зрения, болтаясь где-то то ли в Кампече, то ли в Мериде, то ли где-то ещё.

«Ищите любой убойный материал на идальго. Эванс».

Отложив эти телеграмму в сторону, Эванс взял чистый лист мелованной бумаги и наскоро набросал письмо генералу, изложив в нем просьбу жёстко разобраться с новоиспечённым суб-лейтенантом и закрыть вопрос с целью дальнейшего сотрудничества. После чего нажал кнопку звонка. Секретарь появился мгновенно.

— Отправьте.

— Слушаюсь, сэр.

Эванс снова повернулся к окну. Игра продолжалась, и он не собирался проигрывать. Де ла Барра был всего лишь пешкой, хоть и упрямой. А пешки, как известно, рано или поздно убираются с доски.

* * *

Обливаясь потом, весь закопчённый от пороховой гари, я сдерживал своим отрядом натиск индейцев крусоб, буквально отгоняя их от себя. Если бы не митральеза, мы давно оторвались от них и, прорвавшись, вернулись к городу, пробив их нестройные ряды. Но митральеза сдерживала наше движение и, в конце концов, остановившись и расстреляв за пять минут все патроны к ней, я решил оставить её на дороге.

Мы отступали последними. Уже давно ни слева, ни справа, ни сзади не наблюдалось никого из мексиканцев. Только голые спины индейцев крусоб мелькали среди зарослей или скрывались на открытых пространствах, таясь в высокой траве. У меня появились первые раненые, и с каждым часом их становилось больше. Пара лошадей, что тянули митральезу, пали от полученных выстрелов. Убитых пока не было, но раненые доставляли хлопот и задерживали и без того неторопливое движение, хотя мы их всех погрузили на спины коней.

Конечно, я мог увести с собой часть отряда, что ехали на лошадях, но бросить остальных — это значит предать их, и на это я пойти не мог, и мы продолжали отступать пешим порядком. У меня слишком мало людей, чтобы разбрасываться ими, и свой авторитет я нарабатывал почти два года, чтобы так легко потерять его.

Последний залп митральезы внёс в наступающие ряды крусоб изрядную сумятицу, и они отстали от нас, дав возможность уйти и тем самым прорваться сквозь их кольцо.

Смеркалось. Джунгли постепенно редели, уступая место полям и редким деревенькам. Индейцы отстали, но я знал: они где-то рядом и ждут удобного момента для нападения.

Мы вышли на дорогу, ведущую к воротам Вальядолида. Город уже виднелся вдалеке — белые стены, красные крыши, колокольни. До него оставалось часа два ходу, если не меньше.

— Ускориться надо, — сказал я. — Индейцы могут напасть на открытом месте, хотя… — и тут мы вышли на занявших оборону отряды мексиканцев. Увидев нас и обратив внимание на лошадей, что не имелись ни у кого из индейцев, в нас не стали стрелять сразу, и после обмена любезностями в виде выстрелов в воздух и последующих напряжённых переговоров, пропустили дальше.

Я облегчённо вздохнул. Мы продолжили путь, но уже без прежней спешки, видя вокруг множество солдат и асьендадос, что заняли плотную оборону. В окрестности Вальядолида мы вошли, когда уже почти стемнело и, найдя свой полевой лагерь, в котором осталось трое охранников и лошади, стали располагаться на отдых.

— Раненых в лазарет, — сразу распорядился я после оказания им первой помощи, и их стали отводить в сторону полевого госпиталя, что разместился на окраинах города. Началась суета. Пончо подошёл ко мне, протянул флягу.

— Сеньор, вы бы поели.

— Не хочется, — ответил я, но всё же выпил несколько глотков воды.

— Что теперь? — спросил Пончо.

— Теперь будем воевать дальше, — сказал я. — Митральезу потеряли, но люди остались. А это главное.

Я вздохнул и, оставив своих людей, направился к штабу. Нужно доложить полковнику о результатах боя и сопроводить раненых до лазарета, а то не примут их. Знаю я местных пилюлькиных, забудут и всё.

В штабе царила суета и нервотрёпка. Бегали туда-сюда ординарцы и служаки мелкого звания, доставляя многочисленные донесения или просто создавая видимость работы. Поймав одного из них, я попытался узнать о полковнике. Как оказалось, его нет в штабе, но где именно он находится, не знал никто. Так и не доложив никому и ничего, я ушёл.

Доложить я смог только на следующий день, и то ближе к вечеру. После доклада полковник Моралес, изрядно уставший и злой, отправил меня возвращать митральезу.

— Позвольте, сеньор полковник, — начал я, сдерживая раздражение, — но митральеза была моя личная, и не являлась федеральной собственностью! Она утеряна в бою с превосходящими силами противника, когда я находился в полном окружении, а отряд капитана… фамилию его забыл… к этому времени давно отступил. Я прикрывал его и, израсходовав все боеприпасы к орудию и потеряв ездовых лошадей, был вынужден оставить её.

— Это мы разберёмся, — отрезал полковник, — а пока выполняйте приказ, сеньор суб-лейтенант. Вам нужно собрать ваш отряд и присоединиться к войскам, что сейчас отражают нападение индейцев. И желательно постараться вернуть митральезу, она нам ещё пригодится.

Я кивнул, не став продолжать бесполезный спор, и вышел.

Конечно, пытаться вернуть митральезу глупо. Индейцев, как оказалось, шло в атаку несколько тысяч. Мексиканцы явно не ожидали такого натиска, за что и поплатились. Теперь генерал Паломино собирает резервы и все силы в кулак, чтобы отбросить индейцев назад и перейти в контратаку. А пока для сдерживания пригодятся и вольные отряды, вроде моего.

Выйдя от полковника, я направился в полевой лагерь, но не торопился отдавать команду на выход. Да, возможно, нам и придётся принять ещё один бой, чтобы открыто не игнорировать приказ. Но, с другой стороны, я до сих пор не принял присягу, хоть и получил уже первое офицерское звание. Так что… формально я ещё не в полной мере подчиняюсь военной дисциплине.

К тому же, мои люди измотаны, патронов осталось на пару ожесточённых боёв, после чего придётся вскрывать НЗ, а митральезу без снарядов не вытащишь. Индейцы, заполучив такое орудие, скорее всего, уже разобрали его на части или спрятали. Возвращать его окажется себе дороже.

Я задумался, шагая к лагерю. В голове созревал план, как не игнорировать приказ открыто, но и не лезть в пекло. Двинуть отряд в обход, имитировать активность, но избегать прямого столкновения. А там, глядишь, федералы и сами справятся.

— Пончо, — окликнул я, когда показались палатки. — Собирай людей. Выступаем через час, но без спешки. И передай всем: патроны беречь, в бой без приказа не лезть.

Пончо кинул быстрый взгляд, но переспрашивать не стал.

— Слушаюсь, сеньор.

Я вздохнул. Война продолжалась, и даже без митральезы мы должны выжить. А там — как будет.

Этот день и весь следующий мы вели боевые действия с переменным успехом. Я в бой необдуманно не лез, но и не отступал, и там, где занял оборону, её держал, отбрасывая раз за разом атаки индейцев, с большими потерями для них, но и мой отряд нёс потери. На третий день я потерял убитыми одного и ранеными восемь человек, включая тех, кого ранили в первый день индейского наступления.

В перестрелках я истратил почти весь свой боезапас, кроме НЗ. Война оказалась слишком дорогим мероприятием для меня, а мексиканское правительство не спешило компенсировать мои расходы.

Удалось лишь выбить патроны к тем винтовкам, которыми оно снабжало федеральные войска и руралес. Но у меня подобных винтовок не имелось, пришлось обменивать эти патроны на деньги, с большим дисконтом, и на продукты.

Так прошла неделя. Крусоб отступили, и мы даже нашли и привезли митральезу, правда, в совершенно плачевном состоянии, буквально металлолом, но привезли же, а дальше события вокруг меня закрутились бешеным колесом, да так, что я только успевал уворачиваться от них.

* * *

Генерал Гильермо Паломино получил письмо из Мехико с печатью военного министерства и, вскрыв его, углубился в чтение текста. Строки были выверенными, как порция пороха в унитарном патроне, и от того ещё более тревожными: один из приближённых к президенту Диасу генералов интересовался неким доном Эрнесто де ла Барра. Генерал Паломино отбросил письмо в сторону и громко сам себе сказал.

— М-да, кому же ты так не угодил, сеньор Эрнесто де ла Барра?

Он прошёлся по кабинету, остановился у карты Юкатана, испещрённой карандашными пометками о передвижении войск и предполагаемых маршрутах движения крусоб. Паломино уже не раз сталкивался с тем, что столичные чиновники или иностранные дельцы пытались использовать его в своих мелких дрязгах. Но чтобы дело дошло до личного указа из военного министерства — такого на его памяти не случалось никогда.

Он вернулся к столу, просмотрел списки вольных отрядов, которые принёс адъютант. Нашёл фамилию де ла Барра, карандашом сделал пометку на полях: «Осторожно, возможен конфликт». Пусть пока воюет, потому как сейчас каждый штык на счету, а может, его и убьют там, и дело решится само собою. Можно даже помочь в этом, направив отряд де ла Барра в самое пекло, чтобы уж наверняка оставить его там навсегда. Чем не решение проблемы?

А буквально через неделю началось наступление индейцев крусоб. Армия восставших майя, вдохновлённая проповедями Говорящего Креста, двинулась на Вальядолид. Генерал Паломино лично руководил обороной, поднимая резервы, бросая в бой разрозненные отряды асьендадос. Моралес докладывал, что правый фланг держится, но левый начал сдавать и федеральные части отступали. В один из тревожных дней генерал вспомнил о де ла Барра.

— Где де ла Барра? — спросил генерал у адъютанта, вглядываясь в карту.

— Его отряд прикрывает отход федералов, сеньор. Без него капитан Алонсо Аньехос уже попал бы в окружение.

Паломино промолчал. В тот момент он даже обрадовался, что не успел арестовать этого своенравного суб-лейтенанта и вообще, что тот ещё живой. Через несколько дней индейцев удалось отбросить обратно к джунглям. Когда канонада стихла, и последние выстрелы замолкли в сумерках, наступила очередь докладов, и генерал вызвал к себе полковника Моралеса.

Он уже выслушал множество донесений, а один из его адъютантов специально получил задачу узнать об отряде де ла Барра и возможных его ошибках или неудачах. Как оказалось, де ла Барра утерял митральезу в ходе поспешного отступления, более за ним ничего не обнаружилось, но и этого, по мнению генерала, более, чем достаточно.

Моралес пришёл к генералу измотанный, в пыли, с лёгким ранением руки, полученном при выходе из-под обстрела. Он встал по стойке смирно, доложил о потерях и о том, что враг отступил.

— А что ваш любимец? — спросил Паломино, не называя имени.

Моралес не понял.

— Вы о ком, сеньор генерал?

— О командире отряда асьендадос, Эрнесто де ла Барра, так, кажется, его полное имя?

— Отряд де ла Барра действовал в самой гуще боя, сеньор генерал. Он сдержал натиск на левом фланге, когда федеральные роты дрогнули. Без его усилий отряд капитана Аньехоса оказался бы уничтожен. Да и мы не смогли удержать линию.

— Ваш суб-лейтенант, — начал генерал, не скрывая раздражения, — оставил митральезу. Имел приказ не отступать, а отступил. Это попахивает трибуналом.

Моралес выпрямился.

— Сеньор генерал, позвольте доложить. У него закончились патроны, а ездовые лошади погибли. Индейцев оказалось втрое больше, чем его солдат. Он прикрывал отступление капитана Аньехоса и спас тем самым десятки наших подчинённых, хотя и не обязан был этого делать, даже несмотря на получение офицерского патента, он ведь так и не принёс присягу и является вольным охотником, фактически без жалованья.

— Это не оправдание, — отрезал Паломино. — Оружие потеряно. Глава военного ведомства лично интересовался этим человеком. Я должен арестовать его и отправить в Мехико.

— Сеньор генерал, — Моралес сделал шаг вперёд, понижая голос, — если вы арестуете де ла Барра сейчас, вы вызовете недовольство среди вольных отрядов. Они считают его своим, и вы потеряете не одного офицера, а полсотни бойцов, которые могут понадобиться в любой момент.

— Я не собираюсь терять бойцов, — сухо ответил Паломино. — Я собираюсь наказать виновного.

— Сеньор генерал, у Эрнесто де ла Барра родной дядя является вашим заместителем, и это не кто иной, как дон Альберто Вальдеромаро. Он не простит подобного отношения к своему родному племяннику, да и любой на его месте не простил бы. Кроме того, дон Эрнесто умудрился спасти дочь крупнейшего в штате плантатора, сеньора Кристобаля Камара, одного из главных людей в Божественной касте. Необоснованное обвинение только усугубит недоверие местных плантаторов к центральной власти. Всего этого нужно избежать в любом случае.

— Гм, не знал, не знал. Кому же не угодил в Мехико этот храбрый воин? — генерал прищурился. — Ты не знаешь?

— Насколько мне известно, корни этой истории уходят в попытку отобрать земли родовой асьенды де ла Барра неким американцем мистером Эвансом. Возможно, он таким образом решает свою тяжбу через Мехико, и через столицу пытается свести счёты с идальго.

— Весьма вероятно, весьма, гм. Признаться, я сильно удивлён подобным интригам и такому вниманию к этому никому не известному юноше. Но всё же мне придётся пойти на этот шаг, иначе я потеряю свой авторитет.

— Сеньор, я не хотел говорить, но де ла Барра очень сильно поддерживает церковь, а она его.

— Гм, это прямо наваждение какое-то. Весьма достойный юноша попал в такой оборот.

Генерал прошёлся по кабинету в глубокой задумчивости, пытаясь принять правильное решение, невольно решая судьбу неизвестного ему человека. Он был боевым офицером, а не паркетным, и симпатизировал таким же воякам, каким являлся и сам. Пойти на резкое обострение отношений сразу со всеми влиятельными силами в этом малознакомом штате он не мог.

Местная Божественная каста, ближайшие влиятельные родственники, церковь и войска — все они не поймут его решения, хоть и примут его. А это в условиях жестокой Кастовой войны непозволительная роскошь. Нет, на подобное он не мог покуситься. Следовало уйти в сторону, предоставив самой судьбе распутать этот клубок.

— Что ты предлагаешь? — спросил Паломино, остановившись.

— Сеньор генерал, позвольте ему… сбежать.

Паломино поднял бровь.

— Что значит «сбежать»?

— Дать ему возможность уйти в джунгли. Отправить в разведку, в рейд, в общем, куда угодно, лишь бы подальше от штаба и от столичных следователей. Там он принесёт больше пользы, чем в тюремной камере. А если он погибнет в бою, вопрос решится сам собой. Если же выживет, то его заслуги заставят забыть о митральезе. Тем более, как я понимаю, это всего лишь повод. К тому же, митральеза принадлежала не нам, а дону Альберто, который подарил её своему племяннику Эрнесто.

Генерал задумался. В словах Моралеса была своя правда. Де ла Барра опытный боец, таких не хватает. И его связи с доном Альберто Вальдеромаро и церковью могли создать проблемы, если с ним обойтись слишком жёстко. А если он «сбежит» в джунгли, то все вопросы снимутся сами собой.

— Хорошо, — сказал Паломино после долгой паузы. — Пусть уходит, но чтобы я о нём больше не слышал, ни плохого, ни хорошего. И передайте ему: если он попадётся, я его арестую. Должно пройти много времени, чтобы о нём забыли. Не меньше года, я так думаю.

— Слушаюсь, сеньор генерал.

Моралес вышел, чувствуя, как гора свалилась с плеч. Он спас де ла Барра. Теперь оставалось только найти его и сказать, чтобы он убирался подальше от Вальядолида и не попадался на глаза генералу. Война продолжалась, и у неё были свои законы. Иногда лучший солдат — это тот, кого нет в списках, но полковник сделал это не только из лучших побуждений. Он знал, что его поступок оценят по достоинству, как церковь, в лице падре Антонио, так и светская власть, в лице родного дяди де ла Барра, дона Альберто, а значит, он сможет и дальше прекрасно усидеть на обоих стульях.

А там, глядишь, перспективный юноша чего-то добьётся в этой жизни и когда-нибудь вспомнит о старом полковнике, который смог вовремя предупредить его о возникшей опасности и сохранить тем самым жизнь…

Как только полковник вышел, генерал Паломино подошёл к окну. В небе догорал закат — красный, тревожный, как кровь. Война не заканчивалась, и он не знал, кто в ней опаснее: индейцы или те, кто плетёт интриги в столице. Наверное, всё же последние, потому что, когда в тылу у тебя происходят дрязги и грязные интриги, пополам с саботажем, то воевать становится просто невозможно. «Так и проигрывают войны», — тяжело вздохнул генерал и отошёл от окна, мысленно вернувшись к текущим делам.