Вальядолид встретил нас испепеляющей жарой, такой, что воздух дрожал над мостовой, а тени от домов казались единственным спасением. Даже привычные к жаре лошади шли вяло, опустив головы. Но новостей, которые посыпались со всех сторон, оказалось больше, чем пыли на улицах. Говорили о новых стычках с крусоб, о прибытии подкрепления из Мехико, о том, что генерал Паломино собирает всех командиров асьендадос для большого совета.

Полковник Моралес оказался на месте и принял меня сразу же, как только я появился в штабе. Дежурный адъютант, молодой лейтенант с вечно испуганным лицом, проводил меня в кабинет, не задавая лишних вопросов. Я вошёл.

— О, а вот и де ла Барра! — воскликнул полковник, поднимаясь из-за стола. Он был в лёгком полотняном кителе, без мундира, с закатанными рукавами. — Смотрю — живой, здоровый и, судя по виду, не бедный. Садись, садись.

Я опустился на стул напротив, и Моралес сразу перешёл к делу.

— Твой отчёт я прочитал ещё давно. Хорошо написал, чётко, и письма от падре Антонио и от твоего дяди получил. Оба хлопочут о тебе, — он усмехнулся и достал из ящика стола два конверта, помахав ими перед моим носом. — Даже не знаю, что ты им сделал, но они не успокоятся, пока я не оформлю тебе офицерское звание.

Он порылся в бумагах, нашёл плотный лист с печатью и протянул мне.

— Вот. Рекомендательное письмо в Мехико и ходатайство о присвоении тебе звания лейтенанта. Формальности почти улажены. Останется только съездить в столицу, принести присягу и получить патент.

Я взял бумагу, пробежал глазами. Вроде всё правильно оформлено, с указанием моих заслуг, участия в Кастовой войне, перехвата контрабанды. Моралес не поскупился на эпитеты.

— Благодарю, сеньор полковник, — сказал я, пряча письмо во внутренний карман.

— Не благодари, — отмахнулся он, — ты это заслужил. А теперь, — он откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на меня, — рассказывай, что с твоей женитьбой на дочки Кристобаля Камара, ты же её спас?

— Да, но…

— Ясно, я так и думал, — тут же перебил меня полковник. — Если тебе понадобится помощь в Мехико, пиши. Я не обещаю чудес, но чем смогу, тем помогу.

Он поднялся, давая мне понять, что разговор окончен.

— Ступай, де ла Барра, и не забывай, что офицерское звание — не только привилегии, но и ответственность.

Я вышел из штаба, чувствуя на себе взгляды солдат и адъютантов. Кан Эк, Себастьян и Пончо ждали у крыльца.

— Всё в порядке, Барра-Юм? — спросил индеец.

— Всё отлично, — ответил я. — Теперь осталось только съездить в Мехико.

— Далеко, — заметил Пончо.

— Да, — согласился я.

Мы направились к гостинице, в которой остановились. Впереди ждали сборы, разговоры с дядей и падре и, возможно, новая встреча с теми, кто уже считал меня мёртвым. Но это потом, а пока я наслаждался моментом, когда удача оказалась на моей стороне.

За три дня, проведенные в Вальядолиде, я узнал много разного в качестве информации к размышлению. Слухи, сплетни, новости с передовой — всё здесь перемешалось в один пёстрый клубок. Одни говорили, что крусоб готовят большое наступление, другие твердили, что генерал Паломино вот-вот сместит полковника Моралеса. Третьи судачили о ценах на хенекен, которые снова упали из-за происков американцев, но обещали вновь подняться.

Я же занимался делом. Оформил необходимые бумаги, получил разрешение на ношение оружия. Даже небольшой штраф с меня взяли за то, что я, находясь формально не на службе, имел при себе боевые револьверы и винчестер. Смешно, но спорить не стал. Заплатил и забыл.

Забрал все документы, что могли пригодиться в Мехико: рекомендательные письма, ходатайство о звании, выписки из рапортов о моих «подвигах». Полковник Моралес постарался на славу. Бумаги все оказались на гербовой бумаге, заверенные необходимыми печатями и подписями, с такими можно ехать хоть к самому президенту.

Попрощавшись с немногими знакомыми, я отправился обратно в асьенду. Дорога оказалась спокойной, обошлось без приключений. Только один раз мы наткнулись на патруль руралес, но, увидев мои бумаги, они пропустили нас без лишних вопросов.

В асьенде Чоколь меня встретил Рико, помощник управляющего. Он доложил, что за время моего отсутствия ничего особенного не случилось. Пеоны работали, урожай собирался, чужаки не появлялись. Я выслушал, кивнул и начал готовиться в дальнюю дорогу. Сначала я планировал посетить Мериду, а уже оттуда направиться в Мехико. Предстояло теперь выбрать себе сопровождающих.

Взять с собой Кан Эка я не мог. Слишком он далёк от городской жизни. В джунглях чувствовал себя как рыба в воде, а в городе терялся. Оставаться в асьенде он тоже не хотел, но я объяснил, что его присутствие здесь гораздо нужнее.

— Кан, ты останешься за старшего, — сказал я ему. — Присмотришь за отрядом и за порядком. Если случится что-то — отправишь гонца в Мериду.

— Я понял, Барра-Юм, — ответил он, хотя в глазах его читалась тревога.

— Я вернусь, — добавил я, хлопнув его по плечу, — не в первый раз.

Остальных людей я также оставил в асьенде, с собой решил взять только Пончо и Себастьяна Чака. Меньше двух — недостаточно, ведь мне ещё предстоит культурные ценности с собой брать и распродавать, а больше — слишком заметно и накладно.

Пончо обрадовался, узнав, что поедет со мной. Себастьян тоже не возражал. Он давно не был в Мериде и, кажется, скучал по городской жизни. Хотя какая там городская жизнь? Та же пыль, те же лавки, те же запахи, а вот в Мехико побывать ему хотелось.

Моё повторное прибытие в асьенду вновь взбудоражило местную общественность. Слухи о том, что я жив и здоров быстро разлетелись по округе. Кто-то удивлялся, кто-то пожимал плечами, кто-то, наверное, расстраивался, но с моим отъездом всё опять поутихло.

В Мериду мы уехали утром, никого заранее не предупреждая. Добрались быстро, сезон дождей подошёл к концу, и дороги все оказались сухие, лошади и не устали почти. Приехав, остановились в знакомой гостинице «Ла Эсперанса», где нас уже знали и относились без лишнего любопытства.

В тот же день я отправился к дяде. Дон Альберто встретил меня тепло, обнял, расспросил о планах. Я рассказал ему о поездке в Мехико, о документах, о представлении к званию. Поездку он одобрил, но предупредил.

— Только будь осторожен, — сказал он, выпуская струю сигарного дыма. — В столице свои порядки. Там тебя не спасут ни пули, ни индейские боги. Там спасают деньги и связи.

— У меня есть и то, и другое, благодаря вашим связям, дядя, — ответил я. — Надеюсь, хватит.

— Дай Бог, — вздохнул дядя, — и ещё навести падре Антонио. Он ждёт тебя. Вот, возьми это письмо, отдашь его в канцелярию академии, адресат уже указан на конверте, так будет надёжнее, чем посылать его через всю Мексику, а вот в этих бумагах я указал, как и на какие суммы раздавать подарки, учти это. Только не перепутай, Эрнесто! Это важно! Там такая иерархическая система, что…

— Учту, дядя, спасибо! — ответил я, принимая бумаги и мельком просматривая их.

В этот же день, не откладывая визит на завтра, я отправился в монастырь. Падре Антонио я застал в келье, он сидел, задумчиво перебирая чётки. Увидев меня, он отложил их и указал на стул.

— Садись, сын мой. Рассказывай, с чем направляешься в Мехико. Неужели собрался ехать за званием?

— Да, падре.

— Рассказывай, что у тебя есть с собою.

Я рассказал. Падре слушал внимательно, изредка кивая. Когда я закончил, он долго молчал, потом сказал.

— Ты правильно решил, как я и советовал. Звание откроет тебе двери, которые сейчас закрыты. А Мехико — это не только столица, но и место, где решаются судьбы. Действуй осторожно, но не бойся, и помни: церковь всегда поддержит тех, кто ей верен.

— Я помню, падре, — ответил я.

— Вот и хорошо, — падре Антонио откинулся в кресле, перебирая янтарные чётки.

В келье было светло, солнечные лучи пробивались сквозь узкое стрельчатое окно и ложились на каменный пол золотистыми полосами, словно напутствуя меня на дальнюю дорогу. Падре помолчал, собираясь с мыслями, затем произнес.

— А теперь слушай меня внимательно, сын мой. Мехико — не Мерида и не Вальядолид, и тем более не Кампече. Там другие порядки, другие люди и другие деньги.

Он вновь замолчал, что-то обдумывая, и продолжил.

— В столице правят не пули и не индейские боги. Там правят связи и золото. Без них ты никто, с ними — откроешь любые двери.

Я подался вперёд, чтобы не пропустить ни слова. Падре редко давал такие подробные наставления.

— Первое и самое главное: забудь, что ты командир асьендадос. Там ты всего лишь провинциал, выскочка, которого никто не знает и не хочет знать. Твоё оружие — скромность и деньги. Много денег.

— У меня есть деньги, падре, — сказал я. — Есть немного золота и полудрагоценные камни. И Кристобаль Камара за спасение своей дочери презентовал мне пять тысяч песо.

— Хорошо, этих денег точно хватит, я тебе говорил уже, что ты уложишься в сумму две тысячи песо. Что же касается индейских ценностей, то продавать их надо с умом. Не всё сразу, не в одном месте и не через одного человека. В Мехико есть ювелиры, которые работают на церковь. К одному из них я тебя направлю. Он даст хорошую цену и не задаст лишних вопросов, а также подскажет, кому можно продать те культурные изделия, что ты нашёл в развалинах, возможно, и сам купит.

Я кивнул, запоминая информацию.

— Теперь о военной академии, — продолжал падре, понижая голос. — Героический военный колледж, основанный ещё в 1823 году, сейчас находится в здании бывшего Дворца инквизиции. Директором его назначен генерал Сóстенес Роча — человек честный и небедный. К нему тебе и надо попасть.

— Как я это сделаю, падре?

— Через моего человека. В Мехико есть дон Мигель Ангиано, адвокат и друг церкви. Он вхож в военные круги и знает, к кому нужно подойти. К нему у тебя есть письмо, отдашь его сразу, как приедешь. Он устроит тебе встречу с генералом Рочей или с его секретарём. Захочет денег — дай. Не скупись.

— Сколько?

— Тысяча песо. Не меньше. Половину авансом, половину после получения патента.

Я присвистнул. Сумма оказалась для меня немалая.

— Дорого, падре.

— В Мехико всё дорого, — усмехнулся он. — Но звание лейтенанта откроет тебе двери, которые сейчас закрыты. Заплатишь и станешь офицером. Не заплатишь — останешься никем.

Я молча кивнул.

— Теперь о взятках, — продолжал падре, и его лицо стало суровым. — В столице это называется «mordida» — «укус». Давать надо умеючи. Не в лоб, не пачками, а в конверте, с поклоном и с намёком, что это «благодарность за труды». Не скупись, но и не переплачивай. Пятьдесят песо — стандарт для мелкого чиновника, двести — для крупного, тысяча — для генерала.

Он помолчал, давая мне возможность осознать услышанное.

— И ещё: не верь никому. В Мехико все лгут. Чиновники, адвокаты, купцы, даже священники. Держи язык за зубами, не рассказывай никому о своих делах. Если спросят, откуда у тебя золото, говори, что наследство. Ни слова о сокровищах майя. Понял?

— Понял, падре.

— Хорошо, — он откинулся в кресле, и его голос стал мягче. — Когда приедешь в Мехико, остановись в гостинице «Дель Коррео», расположенной на площади. Там тихо, безопасно и недалеко от центра. Адвоката Ангиано найдёшь в конторе на улице Сан-Франциско. Скажешь, что от меня, он примет.

— А если он откажется?

— Не откажется, — уверенно ответил падре. — Он мой старый должник.

— Что я должен сказать генералу Роче?

— Скажешь, что учился в академии два года, но из-за болезни не смог закончить. Скажешь, что воевал на Кастовой войне, перехватывал оружие, командовал отрядом. Покажешь рекомендации от полковника Моралеса. Если спросят про родителей, скажешь правду. Не ври, но и не выкладывай лишнего.

— А если спросят про Эванса?

— Скажешь, что он твой враг, но это дело решаемое. Не распространяйся о подробностях. В Мехико свои интересы и чужие разборки там не любят.

Я вздохнул. Всё это казалось сложным, но другого пути всё равно нет.

— И последнее, — падре Антонио поднялся и подошёл к окну. — В Мехико есть люди, которые могут тебе помочь. И есть, кто сможет навредить. Запомни имена: генерал Порфирио Диас — президент, его люди — министр финансов Хосе Ивбис, военный министр Педро Огасан. К ним не лезь, даже через других. Они решают судьбы государств, а не провинциальных идальго.

— Я понял, падре.

— Тогда с Богом, — он перекрестил меня, и я почувствовал, как на душе стало легче. — Поезжай. Не задерживайся. Ждём тебя через месяц.

— Постараюсь, — ответил я и вышел из кельи.

Я спустился по каменным ступеням, прошёл через внутренний двор, где братья-монахи уже разводили вечерние костры. Брат Хуан, молчаливый служка, открыл передо мной ворота, и я вышел на улицу.

Себастьян и Пончо ждали у коновязи.

— Всё, сеньор? — спросил Себастьян.

— Всё, — ответил я, вскакивая в седло. — Едем на постоялый двор. Завтра на рассвете отбываем в Мехико.

Мы вскочили на лошадей и поскакали по вечерней Мериде. Город готовился ко сну: лавочники закрывали ставни, женщины в ярких уипилях спешили по домам. Где-то вдалеке слышалась музыка, звучал чей-то смех. Жизнь шла своим чередом, равнодушная к моим проблемам.

А я думал о том, что, возможно, зря я так пессимистично настроен. Может, всё ещё наладится. И с Исабель, и с Эвансом, и с дурацким званием, но для начала надо доехать до Мехико, продать сокровища, получить патент и вернуться. А там уже как получится.

— Пончо, — окликнул я, — ты когда-нибудь посещал Мехико?

— Нет, сеньор. Я был только там, куда вы меня брали с собой.

— А я был, — встрял Себастьян. — Давно, ещё мальчишкой. Там дома высокие, улицы широкие, а народу, как муравьёв в муравейнике.

— Ну вот, — сказал я. — Есть, кому нам экскурсию провести.

Себастьян хмыкнул, но промолчал.

Мы въехали в ворота постоялого двора. Я спешился, отдал поводья конюху и направился в свою комнату. Спать не хотелось. Я сел у окна, смотрел на звёзды и думал о том, что впереди меня ждут очередные проблемы. Мехико — столица, где решаются судьбы её жителей. Туда я еду не за славой, а за правом жить на своей земле и не кланяться ни американцам, ни местным богачам.

А Кукулькан… Кукулькан подождёт. В конце концов, он бог. А боги, говорят, терпеливы.

Уже лёжа в кровати и глядя на пляшущие тени, возникшие на потолке от света масляной лампы, я вдруг вспомнил Кукулькана. Интересно, что «скажет» на всё это он? Хотя, что он скажет? Он и не появляется пока. А может, и существует только в моём воображении, хотя в своём культе он реален, как стены монастыря Сан-Франциско.

Я перевернулся на другой бок и уставился в стену, где в слабом свете ночника проступали очертания старого распятия. На душе стало муторно. Слишком много забот, слишком много обещаний, слишком много обязательств.

Кукулькан… Пернатый Змей. Бог, который говорит со мной в минуты опасности и исчезает, когда всё спокойно. Иногда мне кажется, что я сам его выдумал, как защиту, как опору в этом чужом мире. Но шрам на шее, он ведь настоящий — и индейцы верят. А если верят они, значит, бог существует. Хотя бы для них.

Я провёл рукой по отметине. Кожа казалась гладкой, но под пальцами чувствовался контур того самого рисунка, профиль змея с расправленными крыльями. Кукулькан смотрел на меня, даже когда молчал.

— Ты там? — прошептал я в темноту.

Тишина. Только сверчки за окном стрекотали да где-то вдалеке лаяли собаки.

— И не надо, — сказал я сам себе. — Справлюсь сам.

Но в глубине души я знал: он рядом, и когда придёт время, он заговорит, как всегда. Лампа на столе догорала, и тени на потолке становились всё длиннее. Я закрыл глаза и попытался уснуть, но мысли не отпускали. Мехико, взятки, звание, Эванс, Исабель, Ишчель… Всё это переплелось в тугой узел, который нужно распутать. И я не знал, с какого конца за него взяться.

А ещё этот культ. Кукулькан, ишканхи, жрецы, обещания. Я поддерживал их веру, потому что это было мне выгодно. Но верил ли сам? Не знаю. Может, верил, а может, просто играл роль. Я перевернулся на спину, бездумно уставился в потолок. В голове крутились слова падре Антонио: «В Мехико все лгут. Держи язык за зубами». И ещё: «Заплатишь — станешь офицером. Не заплатишь — останешься никем».

Жёстко, но честно.

А Кукулькан? Что бы он сказал на это? Наверное, усмехнулся своим скрежещущим смехом и произнёс: «Путешественник, ты сам выбрал этот путь. Не жалуйся».

Я вздохнул и закрыл глаза.

— Ладно, — прошептал я. — Посмотрим, как будет.

За окном шумели пальмы, и где-то далеко слышалась песня. Мерида спала, а я готовился к новому дню. Впереди ждала дорога в столицу и, возможно, встреча с тем, кто изменит мою судьбу, или не изменит⁈ Кто знает?

Я ещё раз провёл рукой по шее, где темнела отметина. Шрам, след от укуса, знак Пернатого Змея. Иногда я сам в него верил, иногда нет, но индейцы верят, и это главное.

Этот культ я буду поддерживать, но в тайне, а не открыто. Есть этот дух или бог — мне без разницы. Главное, чтобы в него верили индейцы, а не я. Им нужна надежда и та сила, которая ведёт за собой. А мне нужны они. Честный обмен. Мысли кружились в моей голове, вытягивая наружу старые воспоминания.

Когда я уходил от ишканхи домой, у меня состоялись разговоры и с верховным вождём ишканхи, и с верховным жрецом. Да и с Кан Эком я об этом говорил не один раз. Однако окончательно решить вопрос с распространением змеиного культа я отложил на год, до свадьбы с индейской принцессой Ишчель. Такое условие поставили и вождь, и жрец, и в чём-то я их понимал. Ведь просто отсылать людей в чужую даль, не имея на то никакой надежды… ну, так себе идея. А ведь они должны ещё и подчиняться мне, как военному вождю.

Да, что-то не везёт мне на невест. Что ни попадётся, то все условия ставят. Вроде бы спас одну, спас другую, а получил от них одни… гм, страдания.

Шучу. Одни обещания. За Ишчель условия, за Исабель условия. Хотя я всё равно в плюсе. И деньги за спасение, и хорошие отношения с племенем ишканхи и семейством Камара я получил с лихвой. Но вот дальше что-то не задалось.

Неужто придется примерять на себя лавры многожёнства? Хотя, чувствую, что с Исабель ничего не получится. Мистер Эванс слишком далеко от меня, или я от него? Неважно. Могу перестараться с ним, и тогда придётся бежать в ту же сельву. А там опять Ишчель, ишканхи, Кукулькан.

Замкнутый круг, короче. Посмотрим. В череде мелькающих мыслей сон пришёл не сразу, но пришёл, тяжёлый, без сновидений, в который я провалился, как в глубокий и чёрный сенот.