Что имеет большую ценность – килограмм камней или килограмм золота? Нелепый вопрос. Но только для коммерсанта. Настоящий художник скажет: для меня все материалы одинаково ценны.

Ценность Венеры Милосской не изменится, будет ли она сделана из гравия – в Паросе паросский мрамор лежит на улицах – или из золота. Сикстинская Мадонна не поднялась бы в цене ни на крейцер, если бы Рафаэль примешал к краске пару фунтов золота. Но коммерсант, который думает, что золотую Венеру можно при необходимости переплавить или соскоблить с Сикстинской Мадонны золото, конечно считает иначе.

У художника только одна амбиция: овладеть материалом настолько, чтобы ценность его работы не зависела от ценности исходного материала. Но у наших архитекторов этой амбиции нет. Для них квадратный метр гранитной стены ценнее отштукатуренной.

И всё же гранит не обладает ценностью сам по себе. Снаружи, на полях, лежит он. Доступный каждому. Или образует горы, горные цепи, откуда его остается только извлечь. Гранитной крошкой посыпают дороги, гранитом мостят города. Это самый обыкновенный камень, самый привычный материал из всех нам известных. Почему же всё равно находятся те, кто считает его самым ценным строительным материалом?

Говоря «материал», эти люди подразумевают работу. Труд человека, его мастерство и искусство. Ведь добыть гранит из горной породы – огромный труд, привезти его на место строительства – огромный труд, придать нужную форму, отполировать и отшлифовать, чтобы придать привлекательный вид, – большой труд. При виде гладкой гранитной стены наши сердца бьются в трепетном благоговении. От созерцания материала? Нет, человеческого труда.

Значит, гранит всё же ценнее штукатурки? Рано это утверждать. Ведь стена со штукатурным украшением работы Микеланджело затмит собой самую гладкую гранитную стену. Ценность любого предмета определяется не только количеством, но и качеством работы.

Мы живем во времена, когда предпочтение отдается количеству труда. Это легче контролировать, судить об этом способен каждый, для этого не нужен наметанный глаз и специальные знания. Ошибиться нельзя. Столько-то поденщиков работали столько-то часов за столько-то крейцеров. Подсчитать это сможет любой. Нам хочется, чтобы ценность вещей, которые нас окружают, была для всех очевидна. Иначе какой в них прок. Поэтому наибольшим престижем пользуются материалы, обработка которых занимает больше времени.

Так было не всегда. Раньше строили из материалов, которые было легче достать. В одних краях стены из кирпича, в других – из камня, в третьих – покрыты штукатуркой. Разве те, кто строил из других материалов, чувствовали себя хуже тех, кто работал с камнем? С какой стати? Подобное никому не приходило в голову. Будь рядом каменоломни, строили бы из камня. Но везти камень издалека – вопрос в большей степени денег, чем искусства. А искусство, качество работы значило в прежние времена куда больше, чем сегодня.

Эти времена породили в архитектуре гордые, сильные натуры. Фишер фон Эрлах не нуждался в граните, чтобы быть понятым. Из глины, извести и песка создавал он здания, которые производят не меньшее впечатление, чем шедевры из труднообрабатываемых материалов. Его дух, его искусство подчиняли себе самые жалкие из материалов. Король в империи материалов, он умел сообщить плебейской пыли благородство искусства.

Сегодня первенство не за художниками, а за поденщиками, творческая мысль менее важна, чем количество потраченных часов. Да и у поденщика постепенно вырывают власть из рук, ведь нашелся тот, кто превосходит его по количественным показателям и чей труд дешевле, – машина.

Но рабочее время, идет ли речь о машине или о человеке, стоит денег. А если денег нет? Тогда создают иллюзию проделанной работы, имитируют материал.

Благоговение перед затраченным временем – самый страшный враг ремесленников. Оно и порождает имитацию. Имитация деморализовала большую часть ремесел. Они утратили гордость и подлинный дух мастерства. «Книгопечатник, что ты умеешь?» – «Печатать, чтобы казалось, что это литография». – «Литограф, что ты умеешь?» – «Литографировать так, будто это напечатано». – «Плотник, что ты умеешь?» – «Вырезать орнаменты, и так ловко, будто они сделаны рукой штукатура». – «Штукатур, что умеешь ты?» – «Имитировать карнизы и орнаменты, чтобы были как настоящие, делать швы, которые выглядят как лучшие работы каменотеса». – «Это и я могу! – гордо кричит жестянщик. – Если нанести на мои орнаменты краску или песок, никто и не подумает, что они из жести». Как всё это печально!

В среде ремесленников царит дух самоуничижения. Неудивительно, что дела у этого сословия не в порядке. При таком отношении дела не могут идти хорошо. Плотник, гордись тем, что ты плотник! Пусть штукатур делает орнаменты – пройди же мимо без зависти и ревности. А тебе, штукатур, что за дело до каменотеса? Каменотес делает швы – вынужден, увы, делать, ведь мелкие камни дешевле больших. Так гордись же тем, что в твоей работе нет мелких швов, рассекающих колонну, орнамент и стены, гордись своим ремеслом, радуйся, что ты не каменотес!

Но я говорю в пустоту. Публике не нужен гордый ремесленник. Чем искуснее умеет он имитировать, тем больше любит его публика. Ее благоговение перед дорогими материалами – вернейший знак того, что наш народ находится на стадии парвеню – и не желает ничего иного. Парвеню считает, что стыдно не иметь возможности украшать себя бриллиантами и носить меха, стыдно не жить в каменных замках, – с тех самых пор, как узнал, что бриллианты, меха и каменные фасады стоят больших денег. Ему неведомо, что бриллианты, меха или каменные фасады никак не связаны с аристократизмом. Так как денег не хватает, он ищет суррогаты. Нелепая затея. Ведь те, кого он пытается обмануть, те, чьи средства позволяют им окружать себя бриллиантами, мехами и каменными фасадами, всё равно ему не верят. Его старания кажутся им смешными. А в отношении тех, кто ниже по статусу, старания эти опять же излишни – если человек осознает свое превосходство.

В последние годы в строительстве царит дух имитации. Обои – бумажные, но ни в коем случае не должны этого показывать. Вместо этого они имитируют шелковый дамаст, гобелены и узоры ковров. Двери и окна из мягкого дерева. Но так как твердое дерево дороже, двери и окна под него красят. Железо покрывают бронзовой или медной краской, чтобы оно выглядело как эти металлы. Но что делать с цементным раствором, открытием этого века, было совершенно неясно. Это великолепный материал, но всех, кто с ним работал, волновал один-единственный вопрос, всегда возникающий при появлении нового материала, – что с его помощью можно имитировать? Цемент применяли в качестве суррогата камня. А поскольку он невероятно дешев, парвеню использовали его в немыслимых масштабах. Настоящая цементная эпидемия охватила наш век. «Уважаемый господин архитектор, не могли бы вы добавить на фасад еще на пять гульденов декора?» – спрашивал тщеславный заказчик. И архитектор добавлял на фасад столько гульденов искусства, сколько его просили, а порой и больше.

В настоящее время цементный раствор используется для имитации штукатурных работ. О порядках в современной Вене красноречиво говорит то, что меня, человека, решительно выступившего против насилия над материалами и против любой имитации, самого заклеймили материалистом. Каков же софизм – и это говорят те, кто придает материалу огромное значение и, прибегая к суррогатам, ничем не гнушается.

Англичане привезли нам обои. К сожалению, послать дома целиком они не могут. Но как мыслят англичане, видно уже по обоям. Их обои не стесняются того, что они из бумаги. С какой стати? Конечно, есть гораздо более дорогие настенные покрытия. Но англичанин не парвеню. В его доме тебе никогда не придет в голову, что владельцам не хватило денег. Его одежда из овечьей шерсти и этого не скрывает. Но будь законодателями мод венцы, мы бы ткали из овечьей шерсти одежду, которая имитирует атлас и бархат. Английские ткани – те самые, из которых и мы шьем одежду, – не отражают венского «хочу, но не могу», хотя в их составе нет ничего, кроме шерсти.

И вот мы подошли к главе, посвященной важнейшему принципу архитектуры, на котором должна строиться азбука любого архитектора, – принципу облицовки. Раскрытию этого принципа посвящена следующая глава[7].