В мужской каюте транспортного судна, перевозившего Ди-Пи в Америку в конце сороковых годов, было сонное царство. Усыпляюще жужжали вентиляторы под потолком, на койках разговаривали шепотом, уютно позевывали, кое-кто похрапывал. Над дверью тускло горела синяя лампочка, еле рассеивая темноту. Где-то внизу глухо стучали машины, лихорадочно бились винты. Весь пароход дрожал и трещал; казалось — вот-вот рассыпется. Качало.
Борис Львович Лавров занимал одну из нижних коек в дальнем углу спальни. Это был человек уже не первой молодости, с усталым лицом и припухшими глазами. Вместе с ним спал его пятилетний сынишка Петя.
Лавров уже засыпал, когда мальчик вылез из-под одеяла и принялся раскачивать койку.
— Петя!.. Что ты выделываешь? — сонно пробормотал отец. — Ложись и спи!
— Не хоцу спать… хоцу кацаться…
— Петя, веди себя прилично. Если будешь паинькой, подарю тебе мячик.
Шалун подумал немного и заревел.
— Не хоцу быть паинькой. И мячика не хоцу… бэ… бэ…
Спящий на соседней койке лохматый дядя поднял голову и молча погрозил Пете, а может быть его отцу, кулаком.
Со страху Петя притих и даже перестал хныкать.
— Наказание Господне с этим балбесом, — сказал Лавров извиняющимся голосом, обращаясь к лохматому соседу. — То ему одно, то другое… спать не дает. Одно мучение.
— А почему мальчик с вами, а не с матерью? — спросил тот. — Где его мама?
— Жена нездорова, и я хотел, чтобы бедняжка отдохнула от шалуна. А я-то, знаете, уже не молод, мне уже под шестьдесят, — вздохнул он. — Не умею я с малыми ребятами возиться.
— Папа, — послышался глухой голос из-под одеяла. — Я хоцу к маме.
— Нельзя, детка, к маме. Сейчас ночь и все спят. Мама тоже спит. Завтра пойдем к ней.
— А я сейчас хоцу к маме, — заявил карапуз капризным голосом, вылезая наружу.
— А в ухо хочешь?
— Бэ… бэ… — разревелся малыш.
Лежащий на верхней полке толстяк перестал храпеть и сердито проворчал:
— Да заберите его к маме или к самому черту, только не будите людей ночью.
— Ладно, пойдем сейчас к маме, — обозлился Лавров. — Думаете, что этот дуралей хочет на самом деле к маме? Нет! Ему лишь бы покапризничать. Одевайся, балбес! К маме, так к маме.
Он сорвал с сына одеяло и стал его одевать, тормоша, путаясь в частях одежды, впопыхах натягивая ему рубашонку на ноги, а штанишки на голову.
Когда он, наконец, кое-как одел Петьку, тот опять заартачился:
— Я уже не хоцу к маме. Хоцу есть. Где мой апельсин?
— Что это за новости? То хочешь к маме идти, то тебе апельсин подавай. Нет у меня апельсина. Хочешь печенья?
— Не хоцу пеценья… Хоцу апельсин… бэ… бэ…
— Тсс… не кричи, Петенька! Перебудишь всех на пароходе.
— А поцему мы на пароходе?
— Потому что плывем в Америку.
— А поцему мы плывем в А… Америку?
— Потому что так надо.
— А поцему так надо?
— Петька, не раздражай меня глупыми вопросами. Ложись и спи!
Подумав немного, мальчуган опять разревелся.
— Я… я… хоцу пить. Бэ… бэ…
— Ну, откуда я тебе, подлецу, возьму пить? Ночь, все люди спят, а ему, видите ли, пить вдруг захотелось.
Пассажиры в каюте стали просыпаться и беспокойно ворочаться на своих койках.
Матрац верхней койки хлопнул Лаврова по макушке. Это подпрыгнул толстяк наверху, потеряв терпение.
— А чтоб вас!.. У меня тут есть немного чаю, — сказал он, протягивая Лаврову термос. — Пусть малыш напьется и успокоится.
— Большое вам спасибо! Петька, вот тебе чаек! Пей и не ори, — сказал обрадованный отец, наливая чаю в пластмассовый стаканчик. — На! Пей же, дуралей!
Петя понюхал чай и заревел еще пуще.
— Не хоцу!..
Расплескивая от волнения жидкость, Борис Львович поднес стаканчик к своим губам, выпил его сам до дна, затем завинтил термос и, поблагодарив, отдал бутылку толстяку.
— Петя, ну что ты меня мучаешь? — с укором обратился он к сыну. — Когда же ты, наконец перестанешь капризничать?
А сынок, взлохмаченный и торжествующий сидел на постели и похныкивал, по-видимому придумывая, что бы тут еще выкинуть.
Лавров уже не сердился, не приказывал, не настаивал, а сложа руки как в молитве, просил, слезно умолял маленького тирана не шалить и вести себя тихо.
— Петя, Петенька, пожалуйста, не ори, не хныч, мой мальчик! Не срами меня! Вот я, твой бедный старый папа, прошу тебя чуть не на коленях: пожалей меня и успокойся! Хватит меня мучить. Завтра же будешь опять спать с мамой. Ты же большой… ты умный… Сам должен понимать, что надо смириться и не плакать. Надо быть паинькой. Надо быть паинькой.
…Получив извещение из старческого дома, что там освободилась койка, Петр Борисович решил дипломатично подготовить отца к ожидающему его сюрпризу.
— Папа, — сказал он, пряча глаза. — Тебе необходимо поехать к врачу на исследование.
Борис Львович посмотрел на сына отсутствующим взглядом.
— А ты кто такой? — спросил он удивленно. — Как тебя зовут?
— Папа! Как можешь? — обиделся тот. — Я ведь Петя, твой сын… Неужели ты забыл?
Старик растерянно потер себе лоб.
— Ах да… Петя. А как же тогда меня зовут?
— Ты Борис Львович Лавров, мой отец. Тебе восемьдесят семь лет и вчера ты опять свалился со стула. Ты должен на несколько дней лечь в больницу для проверки здоровья.
Лавров пожевал губами и прошамкал сердито.
— Дудки! Никуда я не поеду. Вижу, ты что-то неладное замышляешь. А еще сын называется!
Затем постукав палкой и отдышавшись, он спросил:
— А когда же нам ехать?
— Завтра в полдень, — ответил сын обрадованно.
Петр Борисович не был женат и жил в небольшом собственном домике под Нью Йорком вместе с отцом. Вначале никаких хлопот с ним не было. Старик долго крепился, пытался казаться бодряком, но после смерти жены стал заговариваться, все забывать, путать…
Он целыми днями сидел у себя в комнатке, считая пуговки, карандаши, перебирая старые письма, вырезки из газет, открытки с видами, обрывки листков из записных книжек.
Еще недавно — всего года два назад — он ходил один на далекие прогулки, просиживал часами в парке, кормил голубей. Но однажды он упал на улице и не мог подняться без посторонней помощи. Какие-то сердобольные прохожие позвонили в участок, и старика привезли домой в полицейской машине.
После этого случая Петру Борисовичу пришлось запирать отца дома. Однако оставлять его одного без присмотра тоже было опасно. То он отвернет газовый кран в кухне и забудет зажечь газ, то поставит пустой чайник на огонь или оставит открытым водопроводный кран в ванной… А то, бывает, полезет за чем-нибудь в шкаф, станет на стул, потеряет равновесие и грохнется на пол. Сам встать не может и лежит так, пока не придет сын.
Врач определил у Бориса Львовича старческий склероз и посоветовал поместить его в больницу для стариков — «Норсинг Хом».
Легко сказать: в больницу! Петр знал, что отец ни за что не согласится покинуть свою насиженную кушетку, пуговки, карандашики, любимые свои бумажки и будет болезненно переживать перемены в привычном укладе жизни. Однако присматривать за ним дома было некому, а нанимать частную сиделку сыну было не по карману.
Однажды Петр смотрел фильм, показывавший, как китайцы в Гонконге отвозят своих престарелых родителей в пещеру за городом и оставляют их там одних без еды и воды, пока те не покинут земную юдоль. В ожидании этого радостного события милые детки пируют и веселятся перед пещерой. «Разве современный „Норсинг Хом“» — это не такая же пещера для умирающих стариков? — думал Петр. — Только эта пещера цивилизованная, благоустроенная, обеспечивающая пациентам медицинский уход и правильный режим питания. В ней искусственно охлаждаемый воздух, телевизоры, на столах книги и газеты, в залах устраиваются лекции и киносеансы. Может быть, продлевать безотрадную жизнь больных стариков так же жестоко, как и оставлять их без еды и воды в китайских пещерах, но другого решения вопроса заботы о престарелых наша цивилизация пока еще не нашла.
Скрепя сердце, Петр записал отца на очередь в русский старческий дом. И вот пришел ответ: есть свободное место.
Когда на следующее утро Петр разбудил отца и объявил, что надо собираться к «врачу», старик стал ворчать и упрямиться. Он страдал бессонницей, поздно засыпал и любил поспать утром. А тут срывайся с постели ни свет ни заря и отправляйся неизвестно куда и зачем.
— Что это за новости? Никуда я не поеду, — заохал он.
— Папа, миленький, это для твоего же добра… надо проверить состояние твоего здоровья… — упрашивал его Петр. — Вот тебе свежевыглаженный костюм. А тут чистая рубашка. Погоди, помогу тебе одеться. Да и побрить тебя тоже надо.
Нервничая и поглядывая на часы, Петр стал брить отца и одевать его, впопыхах путая части одежда и застегивая не те пуговицы.
— Разве это мой костюм? — усомнился старик, надев пиджак. — Висит на мне как балахон.
— Твой, папа, твой. Только ты уже вырос из него, то есть, наоборот, похудел. Да поторопись, пожалуйста! Часа два уже возишься. Скоро нам ехать, а ты еще даже не завтракал.
— Ехать? Куда это ехать? — Борис Львович уставился на сына непонимающим взглядом.
— Сказано же тебе русским языком — к врачу!
— Зачем к врачу?
— Так надо.
— А почему так надо?
— Папа, не приставай с бестолковыми вопросами! Надо, значит — надо. Кто третьего дня грохнулся на пол, так что весь дом затрясся? Может быть, ты себе что-нибудь повредил? Будь паинькой и поторопись. Еще надо галстук повязать.
— А как его надевать? — недоумевал Борис Львович, тщетно пытаясь повязать себе галстук на шею. — Вяжу его, вяжу, а он, черт, все развязывается.
— Дай мне. Я тебе повяжу как надо. А то ты будешь возиться с ним до второго пришествия.
— Отстань! Я сам это сделаю. Должен же я научиться надевать галстук без твоей помощи. Фу ты, опять развязался.
— Папа, сейчас не время учиться, как повязывать галстук. Там, куда мы едем, у тебя будет времени больше чем достаточно для этого. Дай, я повяжу…
— Убирайся вон, пащенок! Не надо мне твоей помощи, — рассердился старик. — Никуда я не поеду. Даже слышать не хочу о врачах.
В сердцах он сорвал с шеи галстук и стал стягивать с себя пиджак.
Петр опустился перед отцом на колени и стал гладить его дряблые щеки.
— Папа, милый! Не упрямься! Смотри — я, твой сын, Петя, прошу тебя, умоляю — одевайся, не артачься! Тебе надо ехать к врачу — и точка. Что поделаешь? Такая уж судьба! Поверь, мне самому больно расставаться с тобой… Ведь не в пещеру я тебя повезу какую-нибудь, а в современную цивилизованную больницу с телевидением и всеми удобствами… Тебе там будет хорошо. Надо быть паинькой и смириться. Надо быть паинькой!