…На глаза попалась заметка в газете: «Успех русского»… Рядом фотография: Блондин средних лет. На щеке шрам. И удивительно знакомые плутовские глаза на удалом лице…

Внизу приписка: «Наш соотечественник Василий Уткин, проживающий постоянно в Австралии, приплыл вчера в Нью-Йорк, совершив на парусной лодочке кругосветное плавание».

«Да это же никак Васька! — вспомнил я. — Тот самый бывший беспризорник и бесшабашный бродяга, который после окончания войны затесался к нам в студенческое общежитие в разрушенной Германии и на радость нашей веселой братии сумел насолить самому начальнику французского „Сюретэ“…»

* * *

Время было молодое, беспокойное. Недавно отгремела война и земля остывала, точно после длительного извержения вулкана. Толпы разношерстного народу — беженцы, бывшие пленные, «перемещенные лица» — разливались широко по дорогам Европы. Все куда-то ехали, шли, что-то везли, чем-то спекулировали.

Спасши свою шкуру в военных передрягах, мы — горсточка русских студентов — зацепились в одном из старинных городков недалеко от швейцарской границы.

Жили мы там тихо, спокойно; день в день чечевица, хлеб из кукурузной муки, кислое вино в «унровской» столовке, французские солдатские сигареты «трупы». Днем лекции в университете, вечером споры и дискуссии в нашем общежитии, мечты о далеких странах…

Городок был замечательный — весь в зелени и розах. Но были, конечно, и шипы: французские оккупационные власти держали нас — перемещенных — в черном теле.

Жандармы хуже гончих охотились за бродягами и спекулянтами. Самым страшным зверем для бродячего люда был начальник местного «сюретэ», капитан Дюваль — коварный человечек с красным от вина носом. Всех попавших ему в лапы он потчивал лагерем, а парней помоложе норовил забрить в Иностранный Легион.

Единственным утешением малых мира сего было то, что он сам — местный бог и царь — сидит под башмаком у своей жены Жермэны, темпераментной дамочки бальзаковского возраста с огненно рыжими волосами. Ходили сплетни, что она ничтоже сумняшеся наставляет ему рога, а он и пикнуть не смеет.

Однажды к нам в столовую зашел смазливый паренек в кепке козырьком вверх.

— Пошамать не богаты будете? — спросил он, обводя голодным взглядом столы с тарелками дымящейся похлебки.

— А ты, брат, откуда? — спросили мы.

— Прямым сообщением из Швейцарии. Выставили меня оттуда к свиньям собачьим… — рассказывал он, напихивая рот чечевицей. — В Базеле у меня корешок проживает. Поваренком работает в гостинице. Точно! Решил я, значит, к нему сунуться, шикарно покатил транзитным, задумал незаметно спрыгнуть на границе, да ошибся местом, впотьмах свалился со скалы, нос себе расквасил, сам чуть не загнулся, а тут ихние мильтоны меня и накрыли.

Он вытер рот оборотной стороной ладони и запил свой рассказ яблочным сидром.

Васька — так его звали — быстро завоевал симпатию нашей студенческой компании. После обеда он раздобыл где-то гитару и запел приятным мягким тенорком:

Потом он пел солдатские частушки, песни партизан и беспризорников.

О своей прежней жизни он рассказывал так:

— Я бродяга на большой палец… Беспризорником объездил весь Союз вдоль и поперек. Мне никогда не сиделось на месте, все тянуло подальше. Когда пришли немцы, ушел в лес к партизанам, там меня нацистская пуля и поцеловала в щеку.

Он ткнул пальцем в белый рубец возле уха.

— Когда война кончилась, подался на запад. Захотелось мир посмотреть, чем там люди живы. Да и наша советская житуха-жистянка надоела хуже горькой редьки. Всю Польшу этак исходил, Чехию, Германию. Чего только не перепробовал. Не раз сидел, не раз давал драла. Всяко бывало. Ведь я такой — нигде долго не выдержу. Все тянет куда-нибудь подальше. Это точно! В Бельгии уголь копал. Стало скучно — утек. В Австрии у бауэра ишачил, да его дочка со мной крутить начала и он выгнал меня к чертовой бабушке. Потом в Италии, в Турине на свою голову с одной бабенкой спутался…

— Что ж ты всюду без пропусков, без паспорта ездил?

— Какой еще к черту паспорт! — рассмеялся Васька. — Захочу, весь мир зайцем объеду. Чего мне бояться? Тюрьмы? Лагеря? Я старый беспризорник. Меня голыми руками не возьмешь. А чтобы не попасть в лапы товарищам, у меня есть левые документы. Так и живу. Отовсюду меня гонят, а я везде как дома. Мне и море по колена. Я — вроде как гражданин всего мира…

— А как же ты объясняешься? Языки знаешь?

— Еще бы. По-немецки еще в войну насобачился. По-французски на шахте подучился. Даже по-английски «спикаю». Сначала у «ковбоев» на кухне работал, а потом в американском мундире всю Германию изъездил, пока эмписты не изловили.

— Ну и ну! — давались мы диву. — Нам тут без пропуска нельзя за пять километров нос высунуть, а этот всюду запросто…

— Куда же ты теперь? — спросили мы. — В нашем городе задерживаться опасно: сюретэ! Проверки на каждом шагу.

— А мне наплевать. Сначала подыщу, где бы здесь подработать. Слыхал у французишек можно садовником примазаться. А потом мне во Францию надо. В Марселе у меня корешок есть, а там, пишет, можно с матросами снюхаться, на пароход попасть.

— А дальше куда?

— Тянет по океанам поплавать. В Америку надо обязательно заглянуть. У меня и там корешки есть. Это точно.

К нашему удивлению Васька быстро устроился садовником, и то не где-нибудь, а в саду самого капитана «сюретэ». Попал он туда по объявлению в окне французского магазина. Принимала его мадам Дюваль. На ней был только легкий пеньюар и Ваську сразу бросило в жар. Капитанша ласково расспросила заезжего молодца, где работал раньше, угостила его вином и дала записку к мужу: …Немедленно выдать право на жительство новому садовнику… производит хорошее впечатление, к тому же говорит по-французски.

Грозный капитан прочел записку, подозрительно взглянул на нахальную Васькину рожу, на кепку со вздернутым козырьком, покосился на липовые документы с подтертыми датами, но не смел ослушаться жены и послал свое «ави́ фаворабль» в соответствующие «амты» — там Ваське все мигом и устроили.

Вскоре наш бродяжка стал как сыр в масле кататься. У него завелись даровые билеты во французское кино. В закрытом армейском магазине он покупал дорогие вина, фрукты, арманьяк и перепродавал спекулянтам. Кое что перепадало и нам.

В городе заговорили: новый роман мадам Дюваль. Да и сам Васька не скрывал перед нами своего успеха:

— Втюрилась капитанша на все сто. Да и я влип, ребята! Точно. А францужанка, надо сказать, мировая баба. Многому у нее можно научиться… — подмигивал он нам.

— А что же капитан? Знает?..

— Догадывается, сволочь. Все норовит домой не вовремя и смотрит волком, но тронуть меня не смеет — боится Жермэны. А она меня в обиду не даст.

— Смотри, Васька, не влопайся! Никак самому начальнику полиции рога наставляешь.

— Так ему, гаду, и надо. Не люблю я полиции.

Капитан терпел, терпел, но в конце концов, по-видимому, решил как-нибудь отделаться от соперника. Вызвал его к себе в кабинет и с места в карьер застучал кулаками по столу.

— Ты что? — заорал он. — Спекулировать сюда приехал, бродяга?! В лагерь тебя надо. Лучше убирайся подобру-поздорову!

— Вы ошибаетесь, mon capitain, — спокойно ответил Васька. — Я не спекулировать приехал, а работать садовником. И даже не думаю убираться отсюда. Мне подработать надо.

— Bon, — успокоился вдруг капитан. — Ладно, потолкуем спокойно. Посуди сам — зачем тебе оставаться в Германии, где рано или поздно все равно в тюрьму попадешь? С твоими-то бумагами и темным прошлым. Не лучше ли тебе записаться в наш Иностранный Легион. Подумай только — денежки на стол, никаких забот, увидишь далекие страны… Ну как? Ga va?

— «Черта с два, а не сова!» — подумал Васька и ответил учтиво: — Большое вам мерси, капитан, но не тянет меня в Легион. Посижу пока здесь.

— Долго не посидишь, — сказал начальник «сюретэ» с угрозой в голосе. — Советую тебе по-доброму — не перетягивай струну!

Время шло, а Васькин роман разгорался во всю. Жермэна со своей южной страстью и парижскими любовными приемами совершенно овладела его чувствами. И хотя из Марселя звал приятель, Васька ему даже не отвечал. Жил он теперь точно в дурмане, забыл про все на свете, распевал под аккордеон песенки с неизменными «l'amour, L'amour…» и щедро угощал нас вином.

Любовники стали открыто показываться на улице, в парке. Жермэна висела на Васькиной руке и, не сводя с него влюбленных глаз, ворковала:

— M'aimez-vous bien, Basil? Очень меня любите, Вася?

— Oui, je vous aime bien, Germaine! Да, я вас очень люблю, Жермэна! — отвечал Васька заученной фразой.

— И никогда меня не покинете?

— Конечно нет! Никогда, никогда!

Понемногу Васька обжился в капитанском доме и полностью вошел во вкус своей роли «третьего» в семье. Теперь Жермэна сажала его за общий стол, не стесняясь мужа, ласково трепала любовника по щеке и теребила ему чубчик. А капитан Дюваль делал вид, что так и полагается, с кислой улыбкой наливал счастливому сопернику вина, угощал его сигаретой «труп» и глядел на него как кот на канарейку в клетке.

Нас разобрал страх за нашего друга и мы стали его уговаривать: «Не перетягивай струны, Васька! Надоешь Жермэне и тогда тебе крышка».

— Что вы, ребята? — отвечал он с самоуверенностью удачливого игрока, которому кажется, что ему вечно будет везти. — Да она за мной на край света пойдет! Точно!

Однако, уверенность его была поколеблена когда он, разнежничавшись, предложил ей однажды бросить мужа и уехать с ним, т. е. с Васькой, в южную Америку искать счастья.

Француженка рассмеялась ему в лицо.

— Оставь эти глупости, cheri! — сказала она. — А жить будем чем? Воздухом? Одно дело — любовь, а другое — муж с положением.

Вскоре после этого разговора Жермэна уехала на несколько дней в Париж навестить родителей. Пользуясь ее отсутствием, Дюваль решил разделаться с соперником и опять позвал Ваську к себе.

— Ну как? — спросил он сладенько. — Поступишь в Легион?

— Нет, mon capitain, — решительно отрезал Васька. — Не желаю я записываться в ваш Легион. Мне тут вполне уютно…

Капитан побагровел и вызвал дежурного жандарма.

— Вон! Вон его!.. В лагерь, на хлеб и воду! Я тебе покажу уют!

Жандарм стукнул каблуками, взял Ваську за шиворот и молча повел его в лагерь.

На следующий день утром Васька — он был уже одет по-туристски, с рукзаком и в шляпе с перышком — явился к нам попрощаться.

Ругаясь, он рассказал о ночи, проведенной в лагере.

Когда его заперли за проволокой, там, между бараками, построенными еще нацистами для остарбайтеров, слонялись десятки арестантов — кто в немецком мундире, кто в пиджачке. Лагерники курили, играли в карты, шашки, грелись на солнце.

Завидя новенького, один из них подполз к нему.

— Есть покурить? — спросил он Ваську. — Ты, собственно из каких будешь — бывший нацист, спекулянт, бродяга или капитаншин хахаль?

Васька вытаращил глаза.

— Э, ты, красавчик, по-видимому, по любовной части, — решил арестант. — Таких у нас как собак нерезаных. Скоро вас всех отправят под конвоем в Марокко.

Перед Васькой вырос высокий блондин в потрепанном мундире «Luftwaffe» и пристукнул каблуками:

— Наbе die Ehre! Я бывший садовник мадам Дюваль. Ожидаю здесь отправки в Иностранный Легион.

— А! Пан коллега! — пожал Васькину руку тип в покрашенной в черный цвет американской солдатской рубашке. — Значит и пан был гм… садовником? Поздравляю!

Подошел еще кто-то.

— Эге, — сказал тот. — Вижу, нашего полку прибавило.

Васька обалдел и ему стало казаться, что все в лагере бывшие садовники. Ночь он провел как в лихорадке. Товарищи по несчастью, узнав, что Жермэна еще без ума от Васьки, и капитан посадил его во время ее отлучки, предсказали ему скорое освобождение.

— А то она мужу морду расцарапает…

И все советовали Ваське смываться пока не поздно.

Утром, действительно, за Васькой пришел жандарм и повел его опять к капитану.

— Ну что? — спросил тот с улыбочкой. — Видел, сколько там бывших садовников?

— Видел, mon capitain.

— Bon! Так что оставайся, если хочешь… пока. — он подмигнул Ваське. — А если нет, так вот тебе пропуск во Францию и бесплатный билет до Марселя. Выбирай! И то сию минуту.

* * *

Через несколько дней мы получили открытку из Марселя.

«Привет всей шпане! Ну и хитряга же ваш капитан. Это точно. Пока, ребята! Даешь Америку! Гражданин мира — Васька».