Присев несколько раз на корточки в порядке утренней зарядки, Василий Иванович Миронов быстро одевается и весело посвистывая бежит в лавочку: хлеба, чая, колбасы для себя, да еще орехов, моркови, яблок, бананов для «пусей» в парке.

— У вас завсегда хороший вид, мистер, — улыбается лавочник Олейник. — Как у молодого.

— А разве я не молод? — хохочет Миронов, обнажая крепкие белые зубы. — Недавно мне лишь шестьдесят тюкнуло. Есть еще порох в пороховнице. Войну, бомбардировку пережил, в лагерях голодал, а теперь на балах пляшу, пешечком по тридцать блоков в день откалываю.

— Вы не высматриваете на свои лета, — сказал Олейник. — Почему бы вам не жениться? Вот, в сегодняшнем «пэйпер» стоит, что один старичек из новоприбывших женился на миллионерше, у которой работал поваром. Чем вы хуже?

— Что вы?! — скромно отвел глаза Василий. Иванович. — Во-первых, я ваши «пэйперы» не читаю — в них все об убийствах и бандитах, а я люблю спокойствие и об этих безобразиях и знать не желаю. Во-вторых, сначала надо поваром заделаться, а куда мне в повара? Мечтал было в Америке по специальности устроиться — бухгалтером, да не тут то было, с языком слабовато. Еще спасибо — приняли судомоем в ночной кабак. А теперь и это ухнуло — сижу на бобах.

— Хотите хороший «джаб»? — блеснул глазами Олейник. — У одной миллионерши… Дать адрес?

— Дайте, родненький, дайте на всякий случай. Правда, мне не особенно спешно опять впрягаться. Я ведь одинок, живу пока на пособие по безработице, много ли мне надо? А дел у меня и без вашего «джаба» по горло. В зверинце надо моих мишек да мартышек навестить, белок покормить. Звери ведь те же люди, только лучше их и бесхитростнее. Подобно людям в неволе, тоскуют по свободе в своих клетках. А я среди зверей лишь и отдыхаю по-настоящему, чувствую, что становлюсь благороднее, добрее, ближе к природе. Мишки, мартышки — это ведь наши меньшие братья.

Лавочник молча считал на клочке бумаги.

— Вообще люблю я всех зверей, — продолжал Миронов. — Зайду в Центральный Парк, стану звать: «Пуси, пуси, пуси…», а белочки так и сыпятся с деревьев гроздьями, прыгают мне на голову, плечи, лезут мордочками в портфель. Знают, попрошайки, что у меня там для них орешки припасены. Голуби, воробышки тут же кружатся, порхают. Покормил «пусей» и бегу на шахматную горку, поболеть за игроков, самому сразиться. Главное, никто над душой не стоит. Свободен как птичка. А интересно, что там у вас за работа для меня, Боже упаси? — как бы невзначай осведомился он, расплачиваясь.

— Работа хорошая, чистая, — оживился Олейник. — Для присмотра за мальчиком требуется энергичный старичек с крепкими нервами, видавший войну и бомбардировки, говорящий немного по-английски и не очень требовательный. Моя «кустомерша», миссис Питэр — одинокая вдова, скучает… — тут он подмигнул. — Сын с невесткой полетели на «вакэйшен» в Европу, а бабушка никак сама не может справиться с внуком. Ни одна нянька с ним долго не выдерживает. Ну как? Олрайт?

— Никак не «олрайт», — замахал руками Василий Иванович. — Не гожусь я в няньки к мальчишкам. Слишком я вспыльчив. Скорее соглашусь смотреть за дикими зверями. Гуд бай!

— Да почекайте же, сумасшедший вы… Заплотит она вам два раза больше, чем вы в ресторане получали. — крикнул Олейник вдогонку.

Миронов остановился в нерешительности.

— Ну, ладно. Дайте адрес.

* * *

Миронову ужас как не хотелось поступать на дневную работу. Моя по ночам посуду в ресторане, он утешался мыслью, что дни у него свободны и он может проводить их в парке. Сторожа в зверинцах знали уже в лицо этого красивого пожилого господина с добрыми голубыми глазами, и смотрели сквозь пальцы, когда он украдкой совал медведям через решетку морковку или яблоко на длинной палочке, или бросал обезьянам бананы и конфеты из объемистого порыжевшего портфеля с множеством застежек.

Когда ресторан закрылся, у Миронова стало еще больше времени. Но и денег на покупку орешков для «пусей» стало меньше. А на пособие по безработице себя и белок в парке не прокормишь.

На следующий день после разговора с лавочником, Миронов, — выбритый, подстриженный, в галстуке бабочкой и с вечным своим портфелем под мышкой, — позвонил у двери виллы миссис Штэр. В доме происходило что-то непонятное. Там оглушительно хлопали пистолетные выстрелы, с грохотом валилась мебель, раздавались крики и причитания женщин.

Вдруг дверь распахнулась и на крыльцо выскочила толстая негритянка с лоснящимся, точно начищенным ваксой, лицом. Чуть не сбив с ног Василия Ивановича, она на ходу сорвала с себя белый передник и убежала прочь, ругаясь последними словами.

— Питэр, нехороший мальчик, что ты наделал? — причитывал женский голос в доме. — Пятая служанка уходит из-за тебя в этом месяце.

В ответ раздалось еще несколько выстрелов и на крыльцо выбежал мальчуган лет восьми, похожий на краснощекого ангелочка в ковбойской широкополой шляпе. В руках у ангелочка были два огромные игрушечные пистолеты. Завидев чужого дядю, он на всякий случай пальнул и в него, будто взорвав мину под самым его носом.

Миронов, вспыхнув, схватил мальчишку за шиворот.

— Кто ты такой? — взвизгнул тот, извиваясь. — Враг или друг?

— Я твой новый воспитатель, — пробормотал Василий Иванович на корявом английском. — Хочу видеть твою бабушку.

Извиваясь как змея, мальчик изловчился укусить ему руку.

— Ай! — крикнул Миронов, почувствовав укол острых зубов… — Чтоб тебя!..

Воспользовавшись смятением чужака, Питэр выскользнул из его рук и с победным криком ринулся в дом.

Посасывая ранку на ладони, кандидат в гувернеры последовал вслед за шалуном и очутился в большой гостиной, ломившейся от античной мебели, статуй и ваз. Здесь малыш сразу исчез, точно растворился среди старинных статуэток, щекастых амурчиков и ангелочков.

Миронов осмотрелся с опаской, ожидая нападения из любого угла, как послышались цокающие дамские шажки и в гостиную вошел опять как будто тот же Питэр, только на этот раз в образе пожилой дамы с властным лицом, в модной прическе и с сочно накрашенными лиловыми губами.

Узнав по какому он делу, бабушка-Питэр с места в карьер зататакала как из автомата, точно продолжая стрельбу своего внука: «…Так… так… ах так… Олейник прислал… Питэр очень хороший мальчик, но шалун, ему нужна мужская рука… Обстреливает прохожих из пистолетов, а иногда забрасывает их ручными гранатами из домашнего запаса картошки Айдахо. Собакам и кошкам привязывает консервные банки к хвосту. А соседскому коту поджег усы… ха… ха… но в общем хороший мальчик… Только тогда и тишина в доме, когда он смотрит ковбоев и бандитов на телевидении».

У Миронова рябило в глазах от статуэток и ангелочков, голова шла кругом от пальбы из пистолетов и трескотни миссис Питэр. Он стал серьезно подумывать, как бы стушеваться по добру, по здорову, пока в него еще не швырнули атомную бомбу. Однако, надежда хорошего заработка удерживала его от бегства.

Тем временем над ухом у него строчил автомат с лиловым дулом:

— Надеюсь, вы справитесь с мальчиком… Женаты ли вы? Как вам нравится Америка? Как вас зовут? Курите, пьете?..

Миронов еле успевал отвечать: «…Имя — Бэзиль… не курит, не пьет, не женат. Но есть порох в пороховнице… Америка окей!»

— Вы ужасно похожи на моего покойного мужа и, по-видимому, так же рассеяны, — заметила она с улыбкой. — Он тоже временами забывал надеть какую-нибудь часть гардероба.

Василий Иванович окончательно смутился. Неужели забыл надеть то, что полагается? Брюки? На нем. Пиджак? Рубашка? Все есть, кажется, все в порядке.

— Ах, эти холостяки! — захохотала миссис Питэр, сверкая рядом беленьких и ровненьких зубов. — Без жен вы никуда не годитесь. Вы же забыли повязать галстук, Бэзиль!

«Что за чертовщина? — подумал Миронов, проведя рукой под подбородком. — Надел же бантик, выходя из дому, а сейчас его нет».

Тут он заметил на голове одного из амурчиков детскую ковбойскую шляпу, повязанную его таинственно исчезнувшим бантиком вместо ленты.

— Это он, — воскликнула бабушка с восхищением. — Ах, бандит!

Василий Иванович кинулся за своим бантиком. Амурчик зашевелился, показал язык и юркнул в ближайшую дверь.

Миронов рванул дверь и — бац! — пошатнулся от удара картофелиной в нос.

«Вот они, ручные гранаты из картошки Айдахо» — подумал он, и вдруг — бац! Вторая граната из Айдахо огрела его в ухо.

— Постой же ты, малолетний преступник! — крикнул он разозлившись, и ринулся ловить своего врага. Весь дом затрясся от топота, писка, шлепков, рева…

Вскоре победитель ввел Петьку за ухо в гостиную, впопыхах надевая отвоеванный бантик задом наперед.

— В… вот… в… ваш ан… ангелочек, получайте, — пробормотал он, задыхаясь. — А я лучше уйду.

— Никуда вы не уйдете, вы мне нравитесь, — сказала бабушка Питэр тоном, не допускающим возражений.

* * *

С тех пор кончилась привольная жизнь Василия Ивановича: прогулки по парку, кормежка зверей, шахматы… Теперь он возвращался домой поздно, весь в синяках, с оторванными пуговицами пиджака, шатаясь от усталости. Из карманов ему приходилось вытряхивать камешки, бумажки и всякую дрянь, вплоть до жуков и пауков.

Обычно, уложив мальчишку спать, он оставался в доме, пока загулявшая бабушка не вернется из театра, или с партии бриджа. Вернувшись домой, она наливала себе и Миронову виски с содой и, после нескольких «хайболлов» начинала изливаться перед ним в жалобах: «…После смерти ее последнего мужа она совершенно одинока… все ее друзья и приятельницы фальшивы, как и их брильянты… мужу она еженедельно выплачивала сто долларов на карманные расходы… жил он на всем готовом, не неся никаких обязанностей, если не считать необходимости сопровождать ее на приемы и в театр… больше всего она ценила в нем его привлекательную внешность, но он, Бэзиль ему не уступит…»

Затем, как Василий Иванович не ерепенился, она тащила его в гостиную смотреть телевидение. Застыв чурбаном в старинном кресле, он пялил засоренные дремотой глаза на ненавистный экран, на котором творились всевозможные безобразия: гангстеры, ковбои, полицейские — все почему-то похожие на Питэра — то и дело разбивали друг другу физиономии, грабили, стреляли из пистолетов и гонялись друг за другом на лошадях и в машинах.

Обалдевшему от целодневной возни с Петькой, Василию Ивановичу казалось, что он попал в какой-то современный сад пыток, населенный одними Питэрами. Если на экране не стреляли Питэры — бандиты, то дрались Питэры — боксеры с перебитыми носами, или катались по полу ринга два звероподобных Питэра-борца под рев Питэров — зрителей в зале, да ахи, охи сидевшей рядом Питэр-бабушки.

Со временем она стала таскать Миронова по кино и ночным ресторанам, оставляя с мальчуганом сиделку. В кино веселая бабушка прижималась к позевывающему Бэзилю, точно влюбленная девченка. В ресторане она потихоньку всовывала ему в руку ровно столько, сколько составлял счет вместе с чаевыми.

— Ах, Бэзиль, Бэзиль, — ворковала она. — Хотя вы и не говорите по-английски с оксфордским акцентом, да и вообще не говорите как следует, вы настоящий джентльмен и с вами можно показываться в обществе. Вы никогда не напиваетесь и не шумите, как мой последний муж. Если бы вы хотели, могли бы остаться в нашем доме, даже когда приедет мой сын и вам больше не надо будет возиться с моим внуком. Скажу, что не могу обойтись без вас… Понимаете, Бэзиль?

Василий Иванович хорошо понимал, что счастье само лезет в руки. Сто долларов в неделю на мелкие расходы… на всем готовом и никаких забот до конца жизни… Вот можно будет закатить пир горой «пусям» в парке. Костюмчик от лучшего в городе портного… положение… все вокруг закланяются, заулыбаются: «Что изволите, мистер Питэр? К вашим услугам, мистер Питэр!»

Вдруг его точно ошпарило: «Это я-то — мистер Питэр?» — чуть не крикнул он. — «Значит, и я стану одним из Питэров! Перестану быть прежним Миронушкой, самим собой?!»

Ему стало не по себе.

* * *

Через несколько дней Миронов решил проведать своих любимцев и, накупив полный портфель яблок, бананов и орехов, отправился со своим воспитанником на прогулку в Центральный Парк.

— Если будешь себя хорошо вести, разрешу тебе покормить медведей, — пообещал он Питэру. — Они тоже люди, только заколдованные.

В парке он первым делом раскрыл портфель и стал звать белочек: «Пуси… пуси… пуси… Что, не забыли Миронушку? Вот вам орешки! Погодите, стану мистером Питэром, куплю вам целый воз орехов. Петька, сиди смирно, не пугай моих зверюшек!»

По дороге к мишкиным клеткам Василий Иванович подыскал в кустах крепкую палочку, заострил ее ножиком, затем разрезал яблоко пополам и насадил на острие одну половинку.

Из клеток на них глядели честные медвежьи глаза; косматые морды оборачивались в его сторону, видно почуяв поживу.

Большой бурый медведь стал доверчиво тыкаться влажным носом в прутья клетки, нюхая воздух. Миронов всунул между прутья палочку с яблоком. Обнюхав яблоко, мишка хапнул его и сжевал со смачным хрустом.

— Дай мне! Я тоже хочу кормить медведя, — завопил Питэр, вырывая палочку из рук Миронова.

— Так и быть. Только смотри, не уколи мишку.

Питэр насадил на палочку вторую половинку яблока и протянул ее медведю. Долго не раздумывая, тот хапнул и этот лакомый кусочек. Вдруг идиотски захохотав, шалун изо всей силы ткнул медведя острием в черный доверчивый нос. Мишка издал короткий рев и стал махать лапой возле носа, точно отгоняя мух. Затем он обиженно повернулся задом к публике и поплелся в свою пещеру.

Василий Иванович побледнел, губы его задрожали и несколько секунд он стоял как вкопанный. Придя в себя, он с яростью набросился на маленького садиста и стал драть его за уши.

— Ах ты, паршивец! — зашипел он. — Зверя обидеть! Хорошего, кроткого мишку, моего мохнатого брата обмануть! Как я ему после этого на глаза покажусь? Не хочу я больше знать ни тебя, ни твоей бабушки! Не хочу я даже глядеть на вас — Питэров!

* * *

Отлично выспавшись после ночной лямки, Миронов встает поздно и весело посвистывая бежит в лавочку: хлеба, чаю, колбасы для себя, да еще орехов, яблок, бананов для «пусей» в парке.

— Охота же вам опять дишвошером ишачить? — неодобрительно качает головой Олейник. — Не хотите вернуться к Питэрам?

— Боже упаси! — отвечает Василий Иванович. — Ночью я, правда, намаюсь, но вот сейчас напьюсь чайку и потяляпаюсь в парк к моим зверюшкам. А потом на горку играть в шахматы до вечера. Слава Богу, свободен как птичка — никто над душой не стоит.

— Совсем выжил из ума, старикашка! — доверительно шепнул Олейник случайному покупателю, когда Миронов ушел. — Подумайте только: этот старый дурень мог богато жениться, жить в свое удовольствие как барин, весело проводить вечера в ночных кабаках и вообще забыть о работе до конца жизни. Так нет же — белки, шахматы… «Свободен как птичка!» Тьфу! «Crazy»!